– Давай-давай, Шиппи, не стесняйся, расскажи о своих чувствах.
– Не называй меня так.
– Как тебя нельзя называть, Шиппи?
Бишоп приподнял уголок рта и нехорошо на меня поглядел:
– Прекрати.
– Или что?
– Размажу твою пиццу тебе по лицу.
– Только попробуй, и завтра на физиотерапии ты об этом горько пожалеешь!
– А что ты сделаешь? Натянешь стринги и начнешь танцевать вокруг моей ноги, как у шеста?
– Ну и фантазия у тебя, Шиппи!
Бишоп потянулся к моей пицце, но травма паха не у меня, и я проворно соскочила с дивана.
– Фу, какой ты тормоз, Шиппи. Надо работать над реакцией.
– Я ненавижу это прозвище – ты даже не представляешь как.
– Ладно, не буду… если попробуешь мою пиццу.
– Ни за что!
Я беззаботно повела плечом:
– Будь по-твоему, Шиппи.
Кличка оказалась прилипчивой и грозила пристать к языку. Прозвище действительно гадкое[3] и совершенно ему не подходит – должно быть, поэтому я так и завелась. Забавляясь его раздражением, я уселась на другой конец дивана, объедаясь пиццей и довольно похрюкивая.
– Серьезно? – Бишоп изогнул бровь.
– Что не так, Шиппи?
– Помимо того, что ты назвала меня Шиппи сто раз за две минуты, ты будто кончаешь от своей пиццы.