Зулејха ги отвора очите

Уже на подъезде к Красноярску, вычеркивая огрызком карандаша из серой папки с надписью «Дело» очередных убывших , Игнатов поймет, что при взгляде на кучно напечатанные фамилии видит не строчки и буквы, а лица.

Или смерть придет изнутри, обернется болезнью, – выстудит легкие, проступит на лбу жаркой и липкой испариной, заполнит горло тяжелой зеленой слизью и, наконец, сожмет сердце в ледяной кулак, запретит биться? Зулейха не знала.

Многих убил в перестрелках и боях, лиц не видел - но приходили и они, тоже смотрели. Каким-то странным, только во сне возможным образом он узнавал их - по повороту головы, по форме затылка, по развороту плеч, по взмаху шашки.

Горелов жаловался, что она ругает власть, но какими именно словами сообщить не смог, - критика шла по-французски.

Она так и не поняла, был ли у вагона свой иясе - домовой. Казалось бы - должен, как не быть. А если подумать - чем уме питаться? Здесь вшей мертвых не было (кто сам съедал, кто в буржуйке жег), не то что хлебных крошек. По ночам она прислушивалась: не скрипнет ли что под мохнатой лапой, не звякнет ли. Нет, тихо, ничего. Без души был вагон, мертвый.

Из круглого часового створа Спасской башни вместо циферблата смотрит на Зулейху строгое лицо: мудрый прищур глаз под соколиными бровями, широкая волна усов. Кто это? На христианского бога не похож (Зулейха видела его однажды на картинке...)

Отряд обтекает сани, как волны - остров.

"Так, чувства, костер эмоций. Горит приятно, перегорит - сдуешь пепел и дальше живешь"

Вы часто думаете о том, "что было бы, если бы"? Есть только то, что есть. Только то, что есть.

Зулейха с благодарностью вспоминала тот миг, когда в вагоне под мерный перестук колес ей явилась смерть – легла в ладонь тяжелым и острым по краям куском сахара; с тех пор всегда была рядом, как верный друг или преданная мать.

Да, мрет народ в вагонах. Да, помногу. Ты, главное, охраняй покрепче, чтобы ЧП не было. А естественная убыль – она всегда есть, за нее никто не спросит.

Однажды после очередной стоянки состав неожиданно повезли в обратном направлении: Пычаз, Можта, Саркуз… Крестьяне смеялись от радости, молились, не переставая: домой едем, хвала небесам, домой! Везли почти сутки. Затем опомнились – развернули, погнали опять на восток: Саркуз, Можта, Пычаз…

Иногда Горелова вызывали в комендантский вагон; возвращался он тихий, загадочный, даже мечтательный – может, его там кормили.

– Книги прошу не брать, – замечает председатель. – Уж больно для растопки хороши.

Чувства - они на то и даны, чтобы человек горел.

Вот и сейчас – та же мысль: все эти люди сегодня обедали кипятком. Не люди, поправляет себя. Враги. Враги обедали кипятком – и от этого каша кажется безвкусной.

Зулейха не понимала, как может столько разных, сложных и очень длинных строк уместиться в одной голове, да еще и женской.

-...не по себе яблоко рвешь, худоногий, зубы обломаешь!