Проводив взглядом мелькнувший факел рябины, Олег задумался: кто же здесь кукловод? Ветер? Время? В сущности, одно и то же, только ветер - временный, переменчивый хозяин с дурным характером. А вот время водит своих кукол более основательно, всегда зная, к чему следует ход.

А Москва уже наплывала: кланялась блестящим шпилем, подмигивала зелёными огоньками Ярославского вокзала, вползала в поезд заснеженной, обледенелой платформой.

Будто раньше черпал спокойствие из глубины души, а теперь там всё кончилось, и черпак скрёб по дну, визжал, как железо по стеклу, и вызывал не тепло, а крупные, влажные мурашки по всему телу.

<...> как, ну как можно волноваться из-за оценки, когда в мире существуют куда бо́льшие силы, куда более важные вещи? Оценки... Как это мелко по сравнению с универсумом.

Там разворачивались пурпурные кулисы, словно лепестки гигантского бархатного цветка, отходили одна за другой высокие шторы, скрипели гардины, плакали смычки, вторили им литавры...

Из мира выжали краски, остались только бескрайние, с заиндевелой корочкой лужи, белёсое небо, чёрные кривые стволы деревьев. Взяли накапали сверху горьких мутных чернил, вот вам и февраль.

- От кукол не убежишь, - одухотворенно покусывая свою трубку, убеждал меня ночами задумчивый, невеселый Мельник. (с)

"Серая мельница", стихотворение,  кукольный чемодан под моей кроватью, каморка за кулисами, Катя, Кеша, отец... Всё это выглядело знаками судьбы, хоть я в судьбу и не верил. (с)

Эта знакомая пудра... И сладкая вата, терпкий дух сахара, масла и попкорна. (с)

С борщом, конечно, вышло не очень, но пожарить картошку-то я смогу: у меня даже сковородка имеется. В сумке из-под коньков.

<...> умом я понимал: начиналась другая жизнь и пути назад не то чтобы нет — самого «назад» больше не существует.