Laughter

Слишком часто мы говорим о наших чувствах, удовольствиях и страданиях так, как если бы они рождались в нас уже совершенно готовыми, как если бы каждое из них не имело собственной истории. Слишком часто мы не сознаём, сколько ещё, так сказать, ребяческого в наших радостных переживаниях. Сколько теперешних удовольствий, если вглядеться в них поближе, окажется только воспоминаем об удовольствиях былых! Что осталось бы от многих наших переживаний, если бы мы свели их к тому, что есть в них непосредственно чувствуемого, и отбросили то, что является просто воспоминанием? Кто знает, не становимся ли мы, начиная с известного возраста, непроницаемыми для свежей, новой радости и могут ли быть самые приятные удовольствия взрослого человека чем-нибудь другим, как не оживляющими чувствами детства - благоуханным веянием, которое всё реже и реже посылает нам всё удаляющееся от нас прошлое?

Напряжённость и эластичность - вот две взаимно дополняющие друг друга силы, которые жизнь приводит в действие. <...> Но общество требует ещё и другого. Для него недостаточно просто жить, оно хочет жить хорошо. Опасность для общество заключается теперь в том, что каждый из нас, почувствовав биение самой жизни и удовлетворившись этим, во всём остальном может довериться автоматизму приобретённых привычек. Ему следует также опасаться того, что составляющие его члены, вместо того чтобы стремиться ко всё более и более согласованному равновесию своих волений, довольствуются соблюдением лишь основных условий этого равновесия: обществу недостаточно раз и навсегда установленного согласия между людьми, оно требует от них постоянных усилий по взаимному приспособлению. Малейшая косность характера, ума и даже тела должна, стало быть настораживать общество как верный признак того, что в нём активность замирает и замыкается в себе, отдаляясь от общего центра, к которому общество тяготеет. Однако общество здесь не может прибегнуть к материальному давлению, поскольку оно не задето материально. Оно стоит перед чем-то, что его беспокоит, но это всего лишь симптом, едва ли даже, угроза, самое большое - жест. Следовательно, и ответить на это оно сможет простым жестом. Смех и должен быть чем-то в этом роде - видом общественного жеста.

Когда известный комический эффект происходит от известной причины, то эффект нам кажется тем более смешным, чем естественнее кажется причина. Мы смеёмся уже над рассеянностью как над простым фактом. Ещё более смешной будет для нас рассеянность, если она возникает и усиливается на наших глазах, если её происхождение нам известно и мы можем проследить весь ход её развития. <...> Да, эти увлечённые химерами люди, взбалмошные, безумные и так странно рассудительные, вызывают у нас смех, затрагивая в нас те же самые струны, приводя в движение тот же самый механизм, что и жертва шутки в рабочем кабинете, и прохожий, поскользнувшийся на улице. Все они похожи - и падающие прохожие, и наивные жертвы обмана, преследующие свой идеал и спотыкающиеся о действительность, чистые сердцем мечтатели, которым коварная жизнь расставляет ловушки. Все они - рассеянные люди, более заметные потому, что их рассеянность систематическая, вращающаяся неизменно вокруг одной и той же главной идеи, потому, что их злоключения тоже связаны между собой той неумолимой логикой, с помощью которой жизнь обуздывает мечтательность, потому, что их действия дополняют друг друга, и всё это вызывает вокруг них бесконечно возрастающий смех.