Цитаты из книги Ми

Вы, конечно, правы: я – неблагоразумен, я – болен, у меня – душа, я – микроб. Но разве цветение – не болезнь? Разве не больно, когда лопается почка?

Но самым невероятным мне всегда казалось именно это: как тогдашняя — пусть даже зачаточная — государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать, когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена на улицах всю ночь горели огни, всю ночь по улицам ходили и ездили.

«И тут я понял. Смех - самое страшное оружие... Им можно убить всё...даже убийство.»

Арифметически-безграмотную жалость знали только древние: нам она смешна.

«Она — из-под крылатого шлема, не отрывая глаз от бумаги, тихо: — …Вчера вечером пришла ко мне с твоей запиской… Я знаю — я всё знаю: молчи. Но ведь ребенок — твой? И я её отправила — она уже там, за Стеною. Она будет жить…»

«…вообще неизвестное органически враждебно человеку, (...)»

«Мне чудилось — сквозь какое-то толстое стекло — я вижу: бесконечно огромное, и одновременно бесконечно малое, (...)»

«…Я умолял дверь, но она деревянная: заскрипела, взвизгнула. Вихрем мимо — зеленое, красное, желтый Будда — я перед зеркальной дверью шкафа: мое бледное лицо, прислушивающиеся глаза, губы… Я слышу — сквозь шум крови — опять скрипит дверь… Это он, он.»

«Я не видел, но знал: она шла так же, как и я — с закрытыми глазами, слепая, закинув вверх голову, закусив губы — и слушала музыку: мою чуть слышную дрожь.»

«…кто бы вы ни были, но над вами солнце. И если вы тоже когда-нибудь были так больны, как я сейчас, вы знаете, какое бывает — какое может быть — утром солнце, вы знаете это розовое, прозрачное, теплое золото. И самый воздух — чуть розовый, и все пропитано нежной солнечной кровью, всё — живое: живые и все до одного улыбаются — люди. Может случиться, через час всё исчезнет, через час выкаплет розовая кровь, но пока — живое.»

«Я обернулся. Она была в легком, шафранно-желтом, древнего образца платье. Это было в тысячу раз злее, чем если бы она была без всего.»

До сих пор мне все в жизни было ясно (недаром же у меня, кажется, некоторое пристрастие к этому самому слову «ясно»). А сегодня… Не понимаю.

Строить государство на совершенно не учитываемых случайностях, вслепую - что может быть бессмысленней?

В нелепых, спутанных, затопленных словах я пытаюсь рассказать ей, что я - кристалл, и потому во мне - дверь, и потому я чувствую, как счастливо кресло. Но выходит такая бессмыслица, что я останавливаюсь, мне просто стыдно.

Город внизу - весь будто из голубых глыб льда. Вдруг - облако, быстрая косая тень, лёд свинцовеет, набухает, как весной, когда стоишь не берегу и ждешь: вот сейчас все треснет, хлынет, закрутится, понесет; но минута за минутой, а лед все стоит, и сам набухаешь, сердце бьется все беспокойней, все чаще (впрочем, зачем пишу я об этом и откуда эти странные ощущения. Потому что нет ведь такого ледокола, который мог бы взломать прозрачнейший и прочнейший хрусталь нашей жизни...).

Или нет в жизни ни чёрного, ни белого, и цвет зависит только от основной логической посылки.

«МЫ» – от Бога, а «Я» - от диявола.

сердце – не что иное, как идеальный насос; компрессия, сжатие – засасывание насосом жидкости – есть технический абсурд; отсюда ясно: на сколько в сущности абсурдны, противоестественны, болезненны все «любви», «жалости» и все прочее, вызывающее такую компрессию

Пусть никто кругом не видит, в каких я черных несмываемых пятнах, но ведь я то знаю, что мне, преступнику, не место среди этих настежь раскрытых лиц. Ах, встать бы вот сейчас и, захлебываясь, выкричать все о себе. Пусть потом конец – пусть! – но одну секунду почувствовать себя чистым, бессмысленным, как это детски синее небо.