Это был первый год нашей дружбы, правда, тогда это еще не приходило нам в голову. Никто так не думает, когда начинается какая-то история. Никак не узнаешь, что это первая глава.

Некоторые люди хотят своего продолжения, хотят и дальше уверенно плавать в чьих-то клетках, после того как умрут. А я просто хотела перестать быть. Чтобы то, что я, это я, было только моим из всего существующего. Она не смогла бы это понять. Она, которая расширяется до бесконечности.

Жизнь для Лейлы была бешеной лисицей, которая приходит ночью красть кур. Писать о жизни для нее не значило на следующий день таращить глаза на изуродованные останки курицы, не имея возможности когда-нибудь застигнуть хищника на месте преступления.

Как легко быть ею, подумала я, так спокойно, без усилий. Некоторые люди просто есть и все, без всяких драм.

Мальчик-губка. Однажды что-то надавит на него – и весь яд вытечет.

Они будут читать меня слева направо, с горой словарей, делая из меня книгу в твёрдом переплёте, а потом придёт Лейла, вырвет из неё страницы и наделает из них маленьких бумажных голубей. Потому что только она знает, что темнота не поддаётся истолкованию, что у неё нет темы и идеи. Только она знает, как освободить меня от переплёта.

Что заключенные делают в первый день, после того, как выйдут из тюрьмы? Они чувствуют страх. Необъятный, монолитный страх перед морем возможностей.

С некоторыми людьми спустя тьму лет и разговоров, которые у тебя с ними были, невозможно болтать просто так.

Невероятно, к сколь малой человечности мы можем себя свести, когда нам это полезно.

...я пила двойной эспрессо, между мной и зернами существовала дистанция, целый механизм, целью которого было убить воспоминание о стране, в которой этот кофе вырос.

...остаемся ли мы собой и дальше, если вдруг остановимся?

Как легко быть ею, подумала я, так спокойно, без усилий. Некоторые люди просто есть и все, без всяких драм.

Но она мне всегда напоминала о чем-то сущностном во мне, о каком-то центре, который вовсе не является точкой пересечения диагоналей прямоугольника. Напоминала, что беспорядок – это естественное состояние нашего мира, что наши жизни, организованные вокруг усилий привнести в порядок весь этот хаос, по сути дела, не что иное, как свидетельство непомерной гордыни.

Но я этого не забуду, того, что кто-то умер, когда я родилась, что некоторые люди могут перестать существовать, а другие в тот же день начать. Я осознала жестокую демократию момента.

Каким невероятным казалось мне тогда то, что у кого-то есть брат, который живет, ходит, ест и спит там же, в том же месте, что и ты, кто-то, кто тебе не отец, не мать,не товарищ, кто тебя знает лучше всех, хотя ничего о тебе и не знает.

Мне это казалось недопустимым: она и бежевый. Она никогда не была персоной, сочетающейся с бежевым. Такие люди тихи и обыкновенны.

Даже спустя все годы мне совершенно ясно, что происходит. Это та самая ее логика, соответственно которой, если кто-то толкнет тебя на лестнице и ты покатишься вниз, виновата будет гравитация, а все деревья посажены для того, чтобы она за любым могла попи́сать, а все дороги, какими бы кривыми и длинными они ни были, имеют одну точку пересечения, один общий узел – ее, Лейлу.