Der Krake

Они ехали наверху - выше неонового сияния Центрального Лондона, на уровне крон невысоких деревьев и окон второго этажа, верхушек уличных вывесок. В отличие от океана свет распространялся не вниз, а вверх, постепенно рассеиваясь во мраке. Улица с фонарями и слепящими витринами была самым мелким и самым светлым местом; небо же выступало в роли бездны, истыканной звездами, как люминесцентными организмами. Верхний этаж автобуса пребывал на грани глубины, на кромке плохо освещенной зоны, где пустые офисы уходили ввысь, насколько хватало взгляда. Билли смотрел вверх, как будто вниз, в глубоководную впадину.

И что бы еще ни происходило —
во всех временах и местах —
незапамятное и многое —
нескончаемое —
вздымающееся —
явственно ощущалось —
и все запуганные, устрашенные жители Лондона на протяжении метамомента с 1065 по 2006 год, каждый в своем собственном мгновении, спутанном с другими, в каждой из ужасных ситуаций, в каждой из каморок, где им зажимали в тисках пальцы, подвешивали их вниз головой, унижали, лишали имени, хулили, избивали, подвергали издевательствам, на мгновение, на одно только мгновение, которое не спасет их, но которое сможет хотя бы послужить крошечным утешением, почувствовали себя лучше — ощутили радость.

– Вот почему я не стал бы путешествовать таким способом, – сказал Дейн. – О чем и речь. Кусок камня, одежда или труп – что такого? Но взять что-нибудь живое? И портировать лучом? По сути, ты разрываешь человека на части, а потом слепляешь обратно, чтобы они разгуливали дальше. Он умер. Усек? Он мертв. А человек на другом конце только думает, что он тот же. Но нет. Он только что родился. Да, у него воспоминания первого, но он новорожденный. Этот самый «Энтерпрайз» – они постоянно убивали себя и заменяли клонами мертвецов. Макабр какой-то. Корабль, полный ксерокопий тех, кто умер.

– Все время говорят, – объяснял Билли Дейну – и как было приятно для разнообразия объяснять что-то Дейну, – о влиянии дешевой научной фантастики на настоящую науку. Это повод и для стыда, и для гордости, что большая доля ученых вдохновлялась всяким грубоватым визионерским лепетом, который они любили в молодости. Специалисты по спутникам цитируют Артура Кларка, биологов в свою область привели киношные образы нейро– и нанотехнологий. А тяжеловесное покорение космоса по Роденберри привело к демографическому скачку молодых физиков, пытавшихся реплицировать репликаторы, трикордеры, фазеры и телепортационные залы.
Но это касалось не только точных наук. На этом росли и другие профессионалы. Копались в старых произведениях социологи соцсетей. Философы угнали многомирье, благодарные мастерам альтернативных реальностей. А выдуманные будущие – без ведома мейнстрима – стали переломным опытом для поколения лондонских магов, и они не меньше физиков стремились воспроизвести свои любимые произведения. Наряду с технопаганизмом и магией хаоса, кроулизмом и друидской помпезностью появились реальноделы, воспитанные телевизором.
Что самобытно – большинство фишечников вдохновляло не фэнтези, не «Баффи», «Ангел», «Американская готика» или «Сверхъестественное», а научная фантастика. О путешествии во времени не было и речи – во Вселенной нет зафиксированных линий, – но фанаты-чародеи «Доктора Кто» делали нетрадиционные палочки, отказываясь от ивы в пользу аккуратно выточенного металла, и называли их «звуковыми отвертками». Гадатели из поклонников «Семерки Блейка» звали себя Детьми Орака. Четвертая лучшая оборотница Лондона сменила имя по одностороннему обязательству на «Майя», а фамилию – на «Спейс1999»[44].
Были волшебники, отдававшие предпочтение сериалам на любителя, – эмпатехи, которые не затыкались о «Звездной полиции», культурно образованные некроманты, подсевшие на «Лексс», и молодое поколение, называвшееся в честь «Далеко во Вселенной» и «Бэтлстар Галактики» («Римейка, конечно же!»).
Но популярнее всего оставалась классика, а самой классической классикой, как и у техников НАСА, был «Стар Трек».
– Имя фамильяра Саймона, – сказал Вати, – Триббл.