Механические птицы не поют

— Уолтер, ты зачем стоишь и пялишься на закрытую дверь?
— Скучаю по миссис Ровли, — через силу улыбнулся он.
— Я могу покормить тебя, перестелить простыни и посмотреть на тебя как на ничтожество, — предложила Эльстер.

Если он правильно помнил уроки морлисского сослуживца, пословица, которую с таким трудом перевел Бен, в оригинале звучала как «закопай мудака в огороде весной — осенью похвалишь урожай».

Несколько минут они с Эльстер просто стояли недалеко от выхода, щуря слезящиеся глаза и глупо улыбались друг другу. Впрочем, таких пассажиров было большинство — Альбион мог поражать своей декадентно-урбанистической красотой сколько угодно, но всегда проигрывал очарованию жизни. Почти всегда — оставались такие упорные ценители, как Джек. Их Альбион любил особенно, забирая себе и никогда уже не выпуская из каменных объятий.

— Уолтер, я не снюсь этому вашему, у меня никогда не будет детей и я работала в борделе, — напомнила она.
— Если это все, что тебя смущает, то я нищий со склонностью к алкоголизму и сумасшествию, а мой брат у себя в подвале вивисекции проводил. Еще не известно, кто из нас более завидная партия.
— А я еще и вру.
— Мы все врем, — фаталистично пожал плечами Уолтер, протягивая руку к дневнику. Прикосновение к прохладной шершавой коже обложки почему-то вызвало отвращение.

— Я хорошо прячусь и быстро бегаю. Если меня найдут на корабле — мне придется очень много молиться, чтобы убежать по воде.

— Ничто не делает Сон Спящего крепче, чем любовь, — печально ответил патер Морн. — Пока молодые любят друг друга — мир будет существовать, а длится эта любовь мгновение или всю жизнь — так ли это важно…

— Жалобу напишу, и бумагу перцем пропитаю, чтобы, если ей подотрутся, мое недовольство все равно пробрало! Каков подлец! И где, скажите на милость, хваленая конфиденциальность «Механических соловьев»?! — продолжала возмущаться Зэла.

Когда-то отец говорил ему: «Никогда не верь моменту. Он ярко горит, но, сгорев, оставляет после себя лишь свою ложь».

А потом ненависти не стало. Ей не осталось места не только в его сердце — во всем мире, потому что для одной человеческой души, зыбкого и ненадежного Сна это любовь была слишком огромной и непостижимой.

Любовь приносила не безумие, любовь приносила спасение.

Мы унизительно несовершенны. В лучшем случае нашу жизнь обрывает старость, в худшем — болезни, насилие, истощение, роковые случайности. Скорее всего, меня переживут мои часы. Мои часы перейдут к моим детям, от них — к их детям. Шестеренки будут крутиться, пока действуют законы физики или пока роковая случайность не нарушит их ход.

Мотельки улетали, люди оставались, продолжая биться о несуществующие стены.

Я думал, у меня нет сердца. Но теперь я чувствую его присутствие в своей груди удивительно ясно, и чувствую, как отчаянно оно болит, и болеть будет до самого Альбиона, где я наконец-то предложу его Кэтрин.

Прошлое достанет даже до неба, чтобы настигнуть нас.

— Эльстер… А шестеренки от тумана не ржавеют? — улыбнулся он, пряча лицо.
— Нет, только грустят, — проворчала она, надевая маску.

— Уолтер, — тоскливо протянула она. — Ричард говорил, что ты хороший и умный мальчик, не такой, как остальные снобы в этом чёртовом городе.

— Так и говорил? — улыбнулся Уолтер.

— Нет, он говорил "позор семьи Говардов", что для меня звучит как "хороший и умный мальчик".