London Fields

Кто-то щекочет мне сердце нежными пальцами.

And I couldn't stop them, I don't think, even if I wanted to. The girl will die. It's what she always wanted. You can't stop people, once they start. You can't stop people, once they start creating.

Счастье не более относитедьно, чем страдание. Никто не испытывает благодарности за то, что его жизнь не хуже, чем есть.

У большинства типов имеются свои соответствия. Скажем, болтам соответствуют гайки. Для любого мужика отыщется баба — и наоборот. У каждого профессионала есть поле для приложения сил; любящие гневаться находят тех, на кого могут излить свой гнев; то же касается и тех, кому природой назначено переносить нелюдимость, крикливость, жестокость. Поэтому несостоявшаяся героиня самоубийства должна найти своего убийцу. Поэтому убийца должен найти ту, чье предназначенье — быть убитой.

Пробиться сквозь один огнеупорный щит, а потом — сквозь другой. Зайти слишком далеко во всех направлениях. Взгромоздить одну крайность на другую, потом добавить еще одну крайность, а потом — еще и еще.

— Знаешь, на кого ты похож? — сказала Хоуп. — На отшельника.
— Не на того отшельника, что живёт в хижине, — медленно продолжила она. — Где-нибудь на Оркнейских островах или вроде того. На отшельника, который живёт в роскошном отеле, в Лас-Вегасе. На этакого убогого маньяка, у которого целая куча денег и который никогда никуда не выходит. На типа, в спальне у которого сооружён алтарь в память о какой-нибудь умершей жирной кинодиве…

«Худосочные мозгляки-пацифисты безо всяких церемоний проталкивались сквозь уличные толпы, чтобы быть у её ног, стоило только ей позвать их. Заядлые семьянины оставляли своих больных детей, чтобы ждать под дождем, стоя под её окнами. Полуграмотные строители и преуспевающие банкиры присылали ей венки сонетов. Она доводила до нищеты всех альфонсов, кастрировала племенных жеребцов, укладывала в больницу закоренелых сердцеедов. Никогда они уже не были прежними, все они теряли головы.»

«Ссылка на брак не является законной защитой от любви».

Стрела времени. Время не стоит, оно всегда в движении!

Вот ведь что еще кроется в обмане: ложь преступная бросает тень и на невинную ложь. И звезды на твоем небе тускнеют все больше и больше.

Смеемся мы примерно дважды в год. Большинство из нас потеряли свой смех и вынуждены теперь обходиться имитацией.

Ювелирные изделия, драгоценные камни, замысловатые стеклянные фигурки, мертвая красота — все это прекрасно, потому что это попытка встречи с живой галактикой младенческих глаз. С искрящимися звездочками младенцев, с младенческим Млечным Путем… Младенцы не против того, чтобы их пристально разглядывали. Все остальные — против. Умирающие тоже.

Красота — она во взоре, ее созерцающем. Она радует созерцателя; но как насчет ее владелицы, собственницы, обладательницы?

Ныне люди к самим себе относились, как к телефонным будкам, вырывая себе внутренности и выбрасывая их прочь, покрывая свои поверхности непристойными картинками и граффити…

Жизнь продолжалась. И это было жизнью, это действительно было жизнью, той самой, о которой ничуть не заботятся и которой самой на себя наплевать.

Страны сходят с ума точно так же, как сходят с ума люди; и по всему миру страны откидываются на кушетки или сидят в затемненных комнатах, глотая дихлорокодеин и темазепан, а то лежат в невыносимо горячих ваннах — или корчатся в смирительных рубашках — или бьются головой об обитые стены. Некоторые были сумасшедшими всю жизнь, другие сходили с ума, затем выздоравливали, но потом снова сходили с ума.

У некоторых предметов есть номинальная стоимость. У других предметов есть сентиментальная ценность. Иногда номинальная стоимость может быть относительно малой, но сентиментальная ценность — высокой.