Цитаты из книги The Yellow Arrow

Эта мысль наложилась на особую непередаваемую тоску, которую всегда вызывал у меня пионерлагерный компот из сухофруктов, и мне пришла в голову странная идея.

Митёк сомневался во многих вещах, но одно знал твёрдо. Он знал, что сначала станет летчиком, а потом полетит на Луну.

... получается, что просто видеть этот мир уже означает замараться и соучаствовать во всех его мерзостях...

Говорить о том, что хорошо и что плохо, можно, если по меньшей мере знаешь, кем и для чего сконструирован человек.

Наверно, нет ни одного избиения, в котором не торжествовала бы воображаемая справедливость.

Какие-то неприятные были места, тяжёлые и безлюдные, словно приготовленные к сносу с лица земли - хотя, подумал Саша, если у земли и есть лицо, то явно в другом месте.

Мой же отец к этому времени окончательно спился и большую часть времени лежал на диване лицом к стене, под ковром с пучеглазым оленем;по-моему, он даже не понял, что я собираюсь в лётчики, а тётке было все равно.

-Послушай, - сказал Хан, - опомнись. Пассажиры не знают, как называется поезд, в котором они едут. Они даже не знают, что они пассажиры. Что они вообще могут знать?

Нормальный пассажир, никогда не рассматривает себя в качестве пассажира. Поэтому, если ты это знаешь, ты уже не пассажир. Им никогда не придёт в голову, что с этого поезда можно сойти. Для них ничего, кроме поезда, просто нет.

«Здесь в 1932 году был злодейски убит лопатой товарищ Сероб Налбандян».

Вот только ссать где попало не надо бы. Ландратов, сходи за тряпкой.

Думаю, что большинство москвичей отлично знает, что находится глубоко под их ногами в те часы, когда они стоят в очередях «Детского Мира» или проезжают через станцию «Дзержинская».

Подвиги, даже невидимые, необходимы стране — они питают ту главную силу, которая...

Я часто читал, что всех без исключения космонавтов поражал вид нашей планеты из космоса. Писали о какой-то сказочно красивой дымке, о том, что сияющие электричеством города на ночной стороне напоминают огромные костры, а на дневной стороне видны даже реки, – так вот, все это неправда. Больше всего Земля из космоса напоминает небольшой школьный глобус, если смотреть на него, скажем, через запотевшие стекла противогаза.

Дело в том, что мир придуман не людьми – как бы они ни мудрили, они не в состоянии сделать жизнь последнего зэка хоть сколько-нибудь отличной от жизни самого начальника хозяйственной части. И какая разница, что является поводом, если вырабатываемое душами счастье одинаково? Есть норма счастья, положенного человеку в жизни, и что бы с ним ни происходило, этого счастья не отнять. Говорить о том, что хорошо и что плохо, можно, если по меньшей мере знаешь, кем и для чего сконструирован человек.

То, что видишь каждый день много лет, постепенно превращается в памятник тебе самому - каким ты был когда-то, - потому что несёт на себе отпечаток чувств уже почти исчезнувшего человека, появляющегося в тебе на несколько мгновений, когда ты видишь то же самое, что видел когда-то он. Видеть - на самом деле значит накладывать свою душу на стандартный отпечаток на сетчатке человеческого глаза.

Тысяча мелких и крупных вопросов, совсем недавно бывших мучительными и неразрешимыми, вдруг оказались не то что решенными, но совершенно несущественными; центр тяжести жизни был совершенно в другом, и когда это другое вдруг открылось, выяснилось, что оно всегда было рядом, присутствовало в любой минуте любого дня, но было незаметным, как становитсч невидимой долго висящая на стене картина.

– Друзья! Вспомним исторические слова Владимира Ильича Ленина, сказанные им в тысяча девятьсот восемнадцатом году в письме к Инессе Арманд. «Из всех планет и небесных тел, – писал Владимир Ильич, – важнейшим для нас является Луна».

Говорить о том, что хорошо и что плохо, можно, если по меньшей мере знаешь, кем и для чего сконструирован человек.