Taras Bulba. A Tale of the Cossacks

Не тот ещё добрый воин, кто не потерял духа в важной деле, а тот добрый воин, кто и на безделье не соскучит, всё вытерпит, и хоть ты ему что хошь, - а он всё-таки поставит на своём.

— Батько! где ты? слышишь ли ты все это?
— Слышу! — раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул.

— Так вези меня хоть на черте, только вези!

Сдается мне, паны-браты, умираю хорошею смертью: семерых изрубил, девятерых копьем исколол, истоптал конем вдоволь, а уж не припомню, скольких достал пулею. Пусть же цветет вечно Русская земля!

Янкель, скажи отцу, скажи брату, скажи казакам, скажи запорожцам, скажи всем, что отец теперь не отец мне, брат не брат, товарищ не товарищ, и что я с ними буду биться со всеми, со всеми буду биться!

Он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида.

И выполнил бы он свою клятву: не поглядел бы на ее красоту, вытащил бы ее за густую, пышную косу, поволок бы ее за собою по всему полю, между всех козаков. Избились бы о землю, окровавившись и покрывшись пылью, ее чудные груди и плечи, блеском равные нетающим снегам, покрывающим горные вершины; разнес бы по частям он ее пышное, прекрасное тело.

За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там ему лучше, туда и перешёл.

Есть еще порох в пороховницах?

Но не сойтись пылкому юноше с старцем. Другая натура у обоих, и другими очами глядят они на то же дело.

Коли человек влюбится, то он все равно что подошва, которую, коли размочишь в воде, возьми согни – она и согнется.

Еще не большая мудрость сказать укорительное слово, но бо'льшая мудрость сказать такое слово, которое бы, не поругавшись над бедою человека, ободрило бы его, придало бы духу ему, как шпоры придают духу коню, освеженному водопоем.

Неизвестно будущее, и стоит оно перед человеком подобно осеннему туману, поднявшемуся из болот.

Ваша нежба - чистое поле да добрый конь: вот ваша недба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь!

Коли человек влюбится, он все равно что подошва, которую возьми размочи в воде, согни и она согнется.

— А поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной какой!

Появление иностранных графов и баронов было в Польше довольно обыкновенно: они часто были завлекаемы единственно любопытством посмотреть этот почти полуазиатский угол Европы: Московию и Украйну они почитали уже находящимися в Азии.

Что-то, казалось, сильно потрясло его: на грубом и равнодушном лице его вспыхнуло какое-то сокрушительное пламя надежды – надежды той, которая посещает иногда человека в последнем градусе отчаяния; старое сердце его начало сильно биться, как будто у юноши.

В то время, когда происходило описываемое событие, на пограничных местах не было ещё никаких таможенных чиновников и объездчиков, этой страшной грозы предприимчивых людей, и потому всякий мог везти, что ему вздумалось. Если же кто и производил обыск и ревизовку, то делал это большею частию для своего собственного удовольствия, особливо если на возу находились заманчивые для глаз предметы и если его собственная рука имела порядочный вес и тяжесть.