Цитаты из книги Прощай, Саша

И вдруг все померкло. Меня окружила полная темнота. На мгновение мне показалось, что я один на этой крыше. Что прошло много лет и уже никого нет рядом. Исчез в вечных столичных заработках Лешка, так и не купив злополучную Сегу, остался в армии Пашка, сначала на время, потом насовсем. Потерялась на бескрайних просторах бывшей страны Саша со своей мамой, то ли в вечных бегах, то ли в вечном покое. И только я, как та башня в лесу, ненужный нелепый в этом странном мире, но не сдающийся ни грозе, ни ливню, ни порывам ветра, живу, вопреки всему. Потому что я настоящий. Вокруг пустота и очень темно, но я незримо ощущаю их – руки, разорвавшие душный кокон. Оболтус Лешка, паршивец Пашка и Саша. И Саша…

Я бежал. Дважды мне казалось, что я слышу чьи‑то крики и кричал в ответ, но мне отвечали только раскаты грома. Одни тропинки сменяли другие, я продолжал бежать, пока не оказался на поляне. Нелепой башней в лесу возвышалась водонапорная вышка, старая из красного кирпича, давно недействующая и заброшенная. Дождь хлестал по ее стенам, а в глубине протяжно выл ветер. Ее не должно было быть здесь, как и меня. Я должен сидеть в мягком зеленом кресле у окна и смотреть как небо обрушивает на улицу стену воды, как она бежит вниз, размывая сделанные нами плотины, унося песок и тополиный пух в арыки, переполненные дождевой водой. Я должен читать в страшных книгах о заблудившихся в лесу, а не быть одним из них.

Далеко на горизонте сверкали молнии. Я слушал раскаты грома, положив голову на подоконник, смотрел как под порывами ветра дрожит белая стена дождя, изгибается, словно живая. Все еще спали. Говорят, в дождь хорошо спится, а со мной все наоборот. Наверное, потому что дождь я любил больше всего. Как яростную стихию, от которой спасают панельные стены и стекла, как силу, которой не могут сопротивляться даже те, кто считает себя самым сильным, как оправдание не покидать родную комнату. Я обожал осень за бесконечные дожди. Но сегодня мне хотелось тепла и солнца.

Дом забросили, когда уже был готов последний этаж. Но потом все стало с ног на голову. По телевизору показывали какие‑то танки вместо мультфильмов, с нас в школе сняли красные галстуки, а ветер принес пыль с далеких степей и устелил ее ровным ковром по бетонным плитам этажей и перекрытий. На первых этажах появилась трава, потом тонкие прутики молодых деревьев. Наверное, все былы именно так. Когда мы переехали в новую квартиру, черепа недостроенных домов уже стояли изувеченные временем, собаками и непогодой, а вокруг торчали голые ветки кустарников из огромных серых сугробов.

Вот он кустарник, а за ним ржавые строительные рельсы, с которых давно сняли башенный кран. Высокий дом с пустыми оконными проемами возвышался над нами изогнувшись, словно защищал притаившуюся за ним недостроенную пятиэтажку. Между ними был двор, заваленный плитами и битым стеклом. Там было грязно и неуютно. Но издалека дом был даже красив. Когда входишь в старый заброшенный дом, вроде того у моста на старой улице, по которому почти каждый день лазали с Лешкой, рискуя провалиться сквозь гнилые перекрытия, кажется, что дом может рассказать тысячи историй, которые тут произошли, тысячами голосов, которые он слышал, но не может, ведь дома не умеют говорить. И каждая пылинка в таких домах имеет свою историю. В этом доме тоже были истории, только еще не случившиеся. Он ждал много лет новых хозяев, которые так и не приходили, медленно разрушался от морозов и дождей, и некому было убрать воду и пыль из‑под окон, выгнать крыс, закрыть его от сквозняков, жалобно ревущих в пустых коридорах.

А потом мы сидели на нагретом солнцем бетонном блоке, которым перегородили проезд в соседний двор, и жевали батон, купленный Сашей в магазине на углу. Между нами стояла бутылка прохладного молока, за которую мы по очереди хватались. Солнце уже коснулось шиферных крыш за дорогой. Там за рядом низких частных домов желтело огромное поле, изрытое глубоченными ямами. Когда‑то мы приезжали сюда с мамой смотреть на строящиеся дома, года три назад. Мы шли по этой самой дороге, загребая ногами шершавый снег, а в поле темнели на фоне ярко‑синего неба огромные радары и решетки антенн. Говорят, они исчезли за одну ночь, когда кто‑то по телевизору сказал, что мы теперь вроде как отдельная самостоятельная страна. Остались только глубокие овраги в земле, вывороченные бетонные блоки и куски арматуры.

Он тряс у меня перед носом сложенной вчетверо газетой. Газета была знакома. Такую мы обнаружили как‑то на подоконнике в хлебном магазине с Лешкой. В ней не хватало страниц – видимо завернули продукты, но картинки и заголовки сразу привлекали внимание. Там мы нашли статьи о злобных двойниках‑доппельгантерах, о реальных случаях похищения людей пришельцами, о живой кукле, которая убила собаку и едва не убила всю семью. Утащив газету в свое убежище – на самодельную лавку в зарослях акации, мы читали и перечитывали ее по сотне раз, затирая до дыр и удивляясь, почему такие интересные и пугающие вещи не печатают в центральных газетах.

Она помотала головой, налила себе тягучего черного чаю из заварника и потянулась за кипятком. Умывшись, она полотенце видимо не нашла – ее волосы прилипли к щекам и лбу. Поджав губы, она разглядывала стол, видимо, в поисках конфет. Но конфеты у нас бывали только по очень большим праздникам, если не иметь в виду карамель с прилипшими фантиками, которой целая вазочка доживала второй год в шкафу. Я пододвинул к ней блюдце с шоколадом и решил, что на этом лимит заботы о гостье исчерпан. Моя комната – мой храм и бастион – ждала меня, нетерпеливо шелестя шторами у приоткрытого окна.

Я долго копался в столе, выуживая толстые «общие» тетради с зелеными обложками. В школе в таких писать еще не разрешали, а вот для приключений в лесах Южной Америки, каньонах Марса и среди городов затонувшей Атлантиды – в самый раз. Взял ручку поудобнее и долго смотрел в окно, собираясь с мыслями. А мысли не шли. Словно у них сегодня был выходной, а я настойчиво звал и звал их, и мысли вылезали на свет, вялые, сонные и какие‑то глупые.

Между дорогой и рельсами тянулся низкий кустарник. За ним вдалеке дымились высоченные кучи угля для вагонов поездов. После дождя они всегда дымились, как будто горели внутри. Там между кустами и насыпью было небольшое маслянистое озеро. Однажды я видел его из окна автобуса. Потом мне много раз снилось, что я иду к насыпи, а там не кусты, а высоченный лес, прохладный с тысячей тропок, а за ним озеро – огромное, другой берег еле видно. И трава на берегу сочная и густая. В темной глубине шевелят хвостами огромные рыбины. И кажется, что придешь однажды, а все так и есть. И лес, и озеро. Но обман все это. Ничего там нет, кроме пахнущей соляркой лужи и пыльных кустов.