Kus laulavad langustid

- Ты выйдешь за меня, Киа?

• Мы с тобой и так семья. Как гуси.
• Ладно, пусть так.

И наконец, точно неизвестно когда, боль из сердца ушла, как вода в песок, - просочилась глубоко, но до конца не исчезла. Киа прижала ладонь к влажной, дышащей земле, и земля утешила её, как мать.

— Что ж, затаимся где-нибудь подальше – там, где раки поют.

В школу она так и не вернулась. Уж лучше и дальше наблюдать за цаплями да собирать раковины – так она хоть чему-то научится. “Я уже умею ворковать по-голубиному, – говорила она себе. – И я куда лучше их всех, ну и пусть туфли у них красивые!”

Тейт и Киа мечтали о детях, но зачать ребенка им так и не удалось. Но это лишь сблизило их, они почти не разлучались, разве что на несколько часов.

Хватит с нее любви, ей нужно лишь заполнить пустоту внутри, покончить с одиночеством. Но сердце она никому больше не откроет.

- Ты не думай, что поэзия –это для неженок. Есть, конечно, и слюнявые стишки про любовь, но есть и смешные, и о природе, и про войну. На то и нужна поэзия, душу бередить.

Наутро Киа неслась сломя голову по песчаной тропе, растопырив руки, пуская пузыри. Взлететь бы над болотом и высматривать птичьи гнёзда, а потом взмыть ещё выше, парить бок о бок с орлами! У неё не руки, а крылья, – распластать бы их и подниматься, ловить потоки воздуха!

Вспомнились слова отца: мужчина не стыдится слез, чувствует поэзию и оперу и способен защитить женщину. Шкипер понял бы того, кто ищет любовь, пусть даже в болотной грязи.

Вывод статьи был утешителен для самок. Природа устроена справедливо, и самцы, которые посылают ложные сигналы или кочуют от самки к самке, в итоге почти всегда остаются в одиночестве.

Но, дамы и господа, мы отвергали мисс Кларк, потому что она была чужая, или же она стала чужой, потому что мы ее отвергали?

В сентябре, когда Тейт перешел в выпускной класс, он уже не мог навещать Киа так часто, а когда приезжал, то привозил ей старые школьные учебники. Он не предупредил, что книги по биологии ей пока что не по зубам, и Киа продиралась сквозь темы, до которых в школе дошла бы года через четыре. “Не волнуйся, – успокаивал ее Тейт, – с каждым разом ты будешь понимать чуть больше”. И был прав.

На дне картонки лежала записка. Киа развернула ее – почерк четкий, даже ребенок разберет. Киа умела предсказывать приливы и отливы, могла найти путь домой по звездам, знала наперечет все перья у орла, но читать в свои четырнадцать не умела.

Она напевала перевранные строчки из гимнов – Он приходит ко мне, когда розы в росе, – только это воспоминание и осталось у нее о белой церквушке, куда ее несколько раз водила Ма. В последний раз они там были на Пасху, в тот год, когда Ма ушла, но запомнился ей не праздник, а крики и кровь – кто-то упал, они с Ма побежали, – лучше и вовсе не вспоминать.

Религией в Баркли-Коув потчевали исправно. На весь крохотный городишко целых четыре церкви, и это не считая трех для черных.

Пасторов, проповедников и, конечно, их жен здесь уважали, и те одевались и вели себя соответственно.

Шли дни, и Киа училась уживаться с Па – училась на ошибках остальных, а главное, у мальков. Сторониться его, на глаза не попадаться, держаться в тени – вот и весь секрет. Она вставала пораньше, выходила из дома, пока он еще спал, бродила весь день по лесу или у воды, а под вечер возвращалась и ложилась в свою постель на веранде, откуда до болота рукой подать.

Раньше Киа принимали в игру разве что рабыней – таскать братьям прямо с противня теплое мамино печенье. Но в этот раз Джоди распорядился:

– Будешь капитаном.

Киа отсалютовала.

– Гони испанцев!

И они бросились сквозь ежевичник, вопя во все горло и разя врагов мечами-палками.

Тяготы меняют лица, но глаза – окно в прошлое, и Киа разглядела в них прежнего Джоди.

Природа устроена справедливо, и самцы, которые посылают ложные сигналы или кочуют от самки к самке, в итоге почти всегда остаются в одиночестве.