....всей этой публики, что с набитым ртом повторяет заученные фразы ("Время всё лечит..", "Нам будет её не хватать...", "Какая трагедия...") и немедленно кидаются к столу, боясь, что ей не хватит птифуров и десертов.

Они оба перестали мечтать, оба словно отрешились, перестали жить. Встали в строй.

– Я взял одну книгу в библиотеке.
– Это она навела тебя на мысль написать рассказ?
– Нет, это ваша бездарная школа навела меня на мысль.
– Возможно, тебе не стоит читать такие книги…
– Возможно, как раз другим стоит почитать такие книги.

Память, она в голове. А все прочее - ненужный хлам.

Они словно открывали для себя понятие предпочтения. Они всегда были вместе, неразлучны, одинаковы, и вдруг осознали, что в отношениях с другими людьми не могут быть единым целым, что они – два разных человека.

Злюсь, что редко вспоминал, как уязвимы наши матери, редко повторял себе : люби мать свою.

– Ты знаешь папу?
– Он меня пару раз вытаскивал из дерьма…
– Не надо говорить “дерьмо”.
Вуди улыбнулся:
– Ты точно сын мистера Гольдмана.

– Слово “секс” говорить нельзя. Это слово запрещено, вот.
– Почему запрещено, если это не грубое слово?
– Потому что… Потому что это плохо. Секс – это плохо, вот. Это как наркотики, это ужасная вещь.

– Вудро, подними, пожалуйста, правую руку и повторяй за мной.
– Да, мистер Гольдман.
Он поднял правую руку, и дядя Сол торжественно произнес:
– Я, Вудро Маршалл Финн, клянусь, что больше не окажусь в дерьме.
– Я, Вудро Маршалл Финн, клянусь, что больше не окажусь… Вы сказали, что не надо говорить “дерьмо”, мистер Гольдман.

– Это ты узнаешь в третьем классе,  – отвечал учитель.
– А почему не сейчас, раз я вас спрашиваю?
– Потому что так положено. В программе этого нет, а программа есть программа.
– Может, ваша программа не соответствует классу?
– А может, это ты не соответствуешь классу, Гиллель?

– Так себе. Ребята говорят, игрок из меня неважный.
– А я уверен, что ты играешь как чемпион.
– Нет, я правда мало на что гожусь. Но если мне не дают шанса, как же я научусь?

– По-моему, лучше оставить все как есть. Не приходи больше, Маркус.
– К Кевину?
– В мою жизнь. Не приходи больше в мою жизнь, пожалуйста.

Люди думают, что, раз вы писатель, значит, жизнь у вас безмятежная.

Слава - это всего лишь одежда. Одежда, которая в конце концов становится мала, или изнашивается, или у тебя её крадут. Главное — то, какой ты голышом.

Писать книгу — это как открыть летний лагерь. В вашу одинокую мирную жизнь вдруг без предупреждения врывается целая толпа шумных персонажей и переворачивает все вверх дном. Приезжают поутру, вываливаются из большого автобуса, возбужденно галдят, готовясь сыграть свои роли. И никуда вы не денетесь: придется о них заботиться, кормить их, расселять по комнатам. Вы в ответе за все. Ведь вы же писатель.

Чтобы чем-то себя занять после смерти жены, писал книгу, но никак не мог ее начать.

– Ты пихаешь овощи в соковыжималку, вот что такое твоя жизнь. А мог бы стать чемпионом по теннису. Ты все испортил.

В Хэмптонах мы теряли счет дням. Быть может, это меня и обмануло – это ощущение, что все будет длиться вечно. И что мы будем вечно. Как будто в этом зачарованном месте, на этих улицах, в этих домах люди неподвластны времени и его разрушениям.

Бойтесь женщин, Гольдман, они как стадо бизонов: обидите одну, все набегут на помощь и затопчут насмерть.

Американские звезды были астронавтами и учеными. Сегодня это люди, которые ничего не делают и фотографируют себя или свою еду.