Дева в саду

Он отступал сейчас перед лицом настоящего, защищаясь пером, своим единственным оружием.

Это далеко не первая разбитая лампа. Они живут мифом нормальной семьи, собственного мирка, защищённости, крепости устоев. Но в фасаде трещины, ветер врывается в них и воет. Вой будет слышен всегда.

— Он потом остынет, — нарочито бодро заверила Фредерика. — С ним всегда так.
— Остынет, и получится, что я все эти гадости выслушала зря. Я же ещё должна буду притворяться, что ничего не произошло. Он всегда так делает, всегда. В итоге получается, что он ничего такого в виду не имел, зато мы все злопамятные и нехорошие. Он свои гадости отменяет, а ты виновата, что не можешь сразу всё забыть и начать плясать.

— Можешь представить, что некоторые женятся просто так, без настоящего желания? А посмотришь на людей – похоже, что таких много. Но это же бессмысленно, если нет настоящего...
— Может, они просто боятся одиночества?
— Не знаю. Я бы, например, не боялся.

Такова ирония любви: те, кому преподносим мы наше прошлое, ревнуют к нему, чувствуют себя ненужными, мелкими на его фоне.

Встречая восход, человек всякий раз переживает нечто мистическое, нечто чуждое и в то же время знакомое.

Он ни в кого не впивался взором, не ждал никакой реакции и всё же управлял их вниманием столь же безусловно, как игрой собственных нервов. Он был один, говорил словно бы сам с собой, своим обычным голосом, не делая скидок на пресловутый юный возраст, на хрупкость душ, на недомыслие. Он был один, и он был всеми.

Чтение доставляло ей чувственное удовольствие, не важно, была ли то инструкция к очистителю унитаза, правила поведения при пожаре, очередной список или, как сейчас, названия книг.