Беда

И они поспешили туда, чтобы это проверить, хотя после каждого особенно крутого участка Луиза огладывалась на Генри, так что он наконец даже сказал ей: «Сегодня я еще умирать не собираюсь». И она улыбнулась и зашагала дальше, и Генри тоже улыбнулся, сдерживая свое… Счастье. Он вдруг понял, что это оно. Счастье. Он поднимался на гору, чувствуя одновременно боль и Счастье.

Счастье, которого не мог задушить и самый крутой подъем.

Счастье даже без Франклина.

Счастье быть на Катадине.

Счастье, которым он едва не захлебнулся, когда они на подгибающихся ногах наконец одолели последний, короткий, но самый трудный отрезок пути, вышли на пик и огляделись.

– Расскажи про лагеря беженцев, – попросил Генри.
Чэй посмотрел на него.
– Что ты помнишь?
Чэй придвинулся поближе к огню.
– Голод, – сказал он. – Я помню голод. Как ели траву. Как мать заставляла есть рыбу, от которой воняло. Помню, как один солдат взял меня, когда матери не было, и заставил ползать по полю на четвереньках, и мать прибежала за мной, потому что это он так проверял, нет ли там мин. Она побежала через все поле и схватила меня. В ту же ночь мы ушли из лагеря. Я помню тропу. И красные цветы на деревьях. Мы добрались до моря и нашли корабль с другими беженцами. Все кричали, просились на борт.

Огонь осветил руки и лицо Чэя, который подкладывал в него прутики и дул под низ сложенного шалашика. Скоро потрескивание сделалось постоянным, Чэй начал подкладывать дрова потолще – и солнечный свет, который накопили в себе эти ветки, ослепительно вспыхнул у них перед глазами. Они собрались вокруг, глядя, как пламя играет красным, белым и синим.
Они молчали, слушая, как трещит костер. Генри чувствовал за спиной присутствие горы, такой огромной, что она заслоняла собой звезды. И удивлялся, как это у него наворачиваются на глаза слезы, оттого что мир так прекрасен – и все же в нем хозяйничает Беда.

Генри вдруг почудилось, что он в Камбодже. Смотрит из горящего лагеря беженцев. Горы кажутся прохладными и невероятно далекими. Его отец пашет поле с лямкой поперек груди. Точно бык.

А солдаты смеются.

И тут они видят твою мать.

Беда.

А потом забирают твоего брата.

Беда.

И сестру.

Беда.

И ты не можешь построить свой дом подальше от этих бед.

Даже если переплывешь Тихий океан. И пересечешь континент. И выучишь новый язык. И поступишь в школу, где все носят желто-синие рубашки и никто никогда не был беженцем, и попытаешься выбросить из памяти то, что ты когда-то им был… хотя этого тебе не дадут.

Даже если ты встретишь американскую девушку, которую легко рассмешить и легко довести до слез, которая входит в число лучших спортсменок Массачусетса, но не говорит об этом, чтобы не выделяться на фоне своих братьев, которая ест рисовые хлопья с бананами и тростниковым сахаром, субботним утром смотрит мультики, а после этого полдня собирается на вечерний концерт Бостонского симфонического оркестра, потому что любит Стравинского.

И вдруг Генри понял, как произошел тот несчастный случай, понял с абсолютной ясностью и бесспорностью геометрической аксиомы. Он увидел его как историю, разворачивающуюся в замедленном темпе, – каждый до предела четкий эпизод, каждый взгляд, каждый жест, каждый вскрик. И все долгие ночи, которые были после этого, ночи, полные ужасного одиночества, – он понял и про них тоже.

Теперь он знал.

Он огляделся и поставил канистру с охлаждающей жидкостью около машины, припаркованной на обочине. Потом двинулся за Чэем, который ждал их на другой стороне улицы.

– Мы его не бросим, – сказал он через плечо. И услышал, как Санборн вздохнул. Генри обернулся. – Мы его не бросим.