Carnet d'un inconnu

Да ведь кому двадцать два года, у того это и на лбу написано, как у меня, например, когда я давеча на средину комнаты выскочил или как теперь перед вами... Распроклятый возраст!

Низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетёт 

"Натрескался пирога, как Мартын мыла!"

Всякое дело надо делать с достоинством, с мужеством, но без криков, без обид.

Вот нравственность, которую вы посеяли, которая взошла и которую вы теперь... поливаете. Но нечего терять слова!

Конечно, я был очень молод и тотчас же доказал это, закипев негодованием.

необразованность, есть то же неряшество; но с другой стороны… учить крестьян астрономии…

Ведь рассказывал же Пушкин про одного папеньку, который внушал своему четырехлетнему сынишке, что он, его папенька, «такой хляблий, что папеньку любит государь»… Ведь нуждался же этот папенька в четырехлетнем слушателе?

....всегда весёлый, предполагавший всех людей ангелами, обвинявший себя в чужих недостатках и преувеличивавший добрые качества других до крайности, даже предполагавший их там , где их быть не могло.

И я с жаром начал говорить о том, что в самом падшем создании могут ещё сохраниться высочайшие человеческие чувства; что неисследима глубина души человеческой; что нельзя презирать падших, а, напротив, должно отыскивать и восстановлять; что неверна общепринятая мерка добра и нравственности и проч. и проч.

Фомы Фомича, - которого я так желал видеть и который, я уже тогда же чувствовал это, был полновластным владыкою дома, - не было: он блистал своим отсутствием и как будто унес с собой свет из комнаты.

Он читал вслух душеспасительные книги, толковал с красноречивыми слезами о разных христианских добродетелях; рассказывал свою жизнь и подвиги; ходил к обедне и даже к заутрене, отчасти предсказывал будущее; особенно хорошо умел толковать сны и мастерски осуждал ближнего.

Все семейство собиралось на бал к одному из соседних помещиков, и только что успела она нарядиться в свое бальное платье, а на голову надеть очаровательный венок из белых роз, как вдруг почувствовала дурноту, села в кресло и умерла.

Всяк человек образ божий на себе носит, образ и его подобие.

Я как Орфей, смягчаю здешние нравы, только не песнями, а французским диалектом.

Грустно же видеть все это, а видя, - невозможно молчать.