Цитаты из книги Verbrechen und Strafe

Дверь отворялась медленно и тихо, и вдруг показалась фигура — вчерашнего человека из-под земли.

И он скрепился изо всех сил, приготовляясь к страшной и неведомой катастрофе.

Это был господин немолодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал тем, что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивая взглядами: «Куда ж это я попал?»

Трудно было более опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было даже приятно в его теперешнем состоянии духа. Он решительно ушел от всех, как черепаха в свою скорлупу, и даже лицо служанки, обязанной ему прислуживать и заглядывавшей иногда в его комнату, возбуждало в нем желчь и конвульсии.

Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрение никогда не составится доказательства

...ты малый славный, но ты, кроме всех твоих скверных качеств, еще и потаскун, это я знаю, да еще из грязных. Ты нервная, слабая дрянь, ты блажной, ты зажирел и ни в чем себе отказать не можешь,-а это уж я называю грязью, потому что прямо доводит до грязи.

Видишь, вы оба совершенно друг к другу подходите!...Тут, брат, этакое перинное начало лежит,-эх! да и не одно перинное! Тут втягивает; тут конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек, натопленных лежанок,-ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе выгоды разом!

Да потому что слишком уж всё удачно сошлось... и сплелось... точно как на театре.

И без того уже все так и смотрят, встречаясь, оглядывают, как будто им дело только до него. "Отчего бы так, или мне, может быть, кажется", - думал он.

Он чувствовал во всем себе страшный беспорядок. Он сам боялся не совладать с собой.

Уверенность, что всё, даже память, даже простое соображение оставляют его, начинала нестерпимо его мучить.

Страх охватывал его все больше и больше, особенно после этого второго, совсем неожиданного убийства.

Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.

Вспоминая об этом после, ярко, ясно, - эта минута отчеканилась в нем навеки, - он понять не мог, откуда он взял столько хитрости, тем более что ум его как бы померкал мгновениями, а тела своего он почти не чувствовал на себе...

Почему же теперь соглашается? В чем же шутка-то? В чем же разгадка-то? Дело ясное: для себя, для комфорта своего, даже для спасения себя от смерти, себя не продаст, а для другого вот и продает! Для милого, для обожаемого человека продаст!

И неужели такой ужас мог прийти мне  голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце!

Любопытно, чего больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся...

Катерина Ивановна хоть и улыбнулась, но тотчас же заметила, что Амалии Ивановне не следует по-русски анекдоты рассказывать.