Zuleika Dobson; Or, An Oxford Love Story

В жизни каждого из нас есть то, в чем даже спустя многие годы мы не признаемся и самому сочувствующему другу; то, о чем нет сил думать; то, что должно забыть; то, что забыть невозможно. Не великое преступление — его можно искупить великим покаянием, и сама чудовищность придает ему некое мрачное величие. Какая-нибудь мелкая отвратная подлость, какое-нибудь потайное предательство? Но что человек сотворил по своей воле, то он по своей воле забудет. Незабываемым обычно оказывается не то, что человек сделал или не сделал, а то, что сделали с ним, какая-нибудь наглость или грубость, за которые он не отомстил или не мог отомстить. Вот что его год за годом преследует, является во сне и наяву вторгается в мысли, заставляет сжимать кулаки, трясти головой, насвистывать громкие песни — что угодно, только бы оно отцепилось.

At the door of the first-class waiting-room, aloof and venerable, stood the Warden of Judas. An ebon pillar of tradition seemed he, in his garb of old-fashioned cleric. Aloft, between the wide brim of his silk hat and the white extent of his shirt-front, appeared those eyes which hawks, that nose which eagles, had often envied. He supported his years on an ebon stick.
=============================
В дверях комнаты ожидания первого класса, надменный и почтенный, стоял ректор колледжа Иуды. Эбонитовым столпом традиции казался он, в своём облачении старомодного церковника. Наверху, между широкими полями его шёлковой шляпы и белой манишкой, выделялись те глаза, каким завидовали ястребы, и тот нос, которому завидовали орлы. Он поддерживал свой вес эбонитовой тростью.