Кокон

Ей чудилось, будто что-то может внезапно их разлучить. Она никогда не заговаривала об этом с моим папой: многие слова, будучи сказанными, превращаются в камни и остаются вечно висеть между людьми.

– Бабушка спит?
– Вряд ли.
– Если она сегодня разбушуется и погонит тебя за сладкими каштанами, скажи, что когда шел домой, лоток уже закрывался. Слышишь?
– Угу.
Изредка в бабушке взыгрывала девичья натура, не сочетавшаяся ни с ее возрастом, ни с характером. Например, в снегопад ей хотелось сидеть у окна и лущить сладкие горячие каштаны.

Деревьев вокруг не было, только худощавая Башня нависала над нами, словно огромный буддийский монах в сером халате. И казалось, что мир разом постарел на много лет.
Закат раскаленным утюгом докрасна разогрел западный край неба. Сумерки опустились и укутали нас собой.

– У тебя очень нездоровая жизненная позиция.
– У меня нет никакой позиции. Просто живу как живется.

Как женщины на диете, скрупулезно считающие калории, я подсчитываю каждый квадратный миллиметр своих вещей, сокращая занимаемое пространство до абсолютного минимума, как будто живу в чьем-то утянутом ремнем желудке.

Жаль, что воспитание не смягчает сердце.

На моей памяти папа постоянно прятался от коллекторов, как будто это и было его настоящей работой. Года в три я своими глазами увидел, как страшны бывают коллекторы.

Наши врождённые черты не высечены в камне, таланты исчезают, а добродетели превращаются в пороки. Человек может измениться и стать кем-то совершенно другим.

Вспоминая эту аварию, я не могу отделаться от угрызений совести, ведь мне удалось спастись, а папе – нет. Тан Хуэй объяснял, что именно поэтому я представляю себя в папиной машине, и так появляется иллюзия, что я тоже была там. Возможно. Все эти годы я не могла и не хотела выбраться из этой аварии, мне казалось, что я тоже должна была стать ее частью. Смерть была так близко, она промчалась мимо, коснувшись моего рукава.