Цитаты из книги Самый синий из всех

Интересно, что будет, если сложить вместе два одиночества? Я закрываю глаза. Представляю, как с ревом встречаются два океана. Как с грохотом сталкиваются в воздухе волны, похожие на синие глыбы. Сталкиваются, проникают друг в друга, смешиваются...

И становятся одним целым.

Может, это не мир от нас закрывается, а мы от него? Мы все сомневаемся, боимся не справиться, ошибиться, получить отказ... И в итоге бездействуем. Вот откуда берется море внутри. Вот как рождается одиночество.

Я улыбаюсь и снова возвращаюсь к списку, выискивая свое имя. Боюсь его найти (сцена, ужас!), но и не найти тоже боюсь. Не хочу играть. Но почему-то мне важно быть выбранной.

- Ты идиотка, потому что пытаешься со всем разобраться сама.

- Что?

- Ты меня убиваешь... - бормочет Каша, варежкой вытирая мне щеки. - Знаешь определение друга? Это тот, кто лезет в какашки вслед за тобой. Даже если они прескверно воняют.

Где-то внизу хлопает подъездная дверь. – Эй, голубки, – орет Каша. – Кончайте там свои курлы-курлы, мы вообще-то вас ждем. Пауза. Смех. – Как-то двусмысленно получилось… Но вы, короче, давайте в темпе!

– Подруга? У тебя появилась подруга? – Типа того. Ага, подруга… С бритым затылком и кулаками размером с мою голову. Я отрезаю маме кусок манника, который Егор приготовил перед уходом.

Если слишком долго держать себя в рамках, можно превратиться в портрет.

– Спектакль только завтра, так что у нас еще есть время вытащить твою плечистую Рапунцель из башни. Хотя лучше все-таки поспешить. Я уговорил отца не отменять спектакль, сказал, что мы все решим, но он уже выдернул почти все волосы на голове и выглядит без них довольно-таки жалко.

Я тоже киваю, хотя, как ни странно, страха перед Егором больше не ощущаю. Скорее… настороженность. С его появлением что-то неуловимо изменилось в квартире. Он принес хаос своих мыслей, боль, апатию… Я чувствую их даже без прикосновений и не знаю, как вести себя с ним теперь, когда он не ругается и, кажется, даже пытается помочь.

Андрей отворачивается, пытаясь взять себя в руки. Через несколько мгновений, когда он подходит ближе, его лицо кажется почти спокойным, непроницаемым. Меня пугает и завораживает этот самоконтроль. Насколько тверда его маска? Насколько она тяжела? И сколько времени пройдет, пока он не рухнет под ее весом…

Я киваю. Он подходит вплотную и вдруг наклоняется надо мной. В распахнутом воротнике рубашки виднеется ключица, и мне немедленно хочется ее нарисовать. А еще поцеловать.

– Мы под сценой. Слышите? – шепчет Каша. – Над нами репетиция. Сверху доносятся звуки шагов и тени чьих-то голосов. Это похоже на магию. Словно мы в изнанке мира, по ту сторону реальности.

Если всем всё прощать, не будет конца и края дерьму.

Вот черт! Если это был какой-то экзамен, я его только что с треском провалила. Да и носки с утятами смотрятся на белом мраморном полу несколько… неуместно. А впрочем, почему только носки? Я вся целиком – от макушки до утят – здесь не к месту. Я поджимаю пальцы. Держитесь, утята. Прорвемся.

Я бросаю мимолетный взгляд в зеркало, висящее на стене в коридоре, и добавляю к списку дел новый пункт: выщипать, блин, брови! Если прищурить глаза, кажется, будто это нестройные ряды крошечных пик. Мои брови разбили лагерь на лбу! Может, поэтому у меня такой воинственный вид, когда хмурюсь?

Андрей открывает мне заднюю дверь такси, но сам садится спереди. Таксист бурчит что-то недовольное, за окнами мелькают редкие машины и расплывчатые пятна фонарей. Мы молчим всю дорогу. Внутри разрастается нефтяное пятно какого-то темного чувства. Ревности, одиночества, страха… Ненужности.

Почему всем так больно? Почему внутри нас так много одиночества, и как, как мне помочь им всем, если я даже себе помочь не могу? Если не могу спасти даже одного единственного человека - того, которого лю...

Знаешь, если какой-то человек тебе не нравится, это еще не делает его плохим.

Некоторые люди – как консервы из злобы и ненависти.

И вот еще что: тот, кто дружен со всеми, на самом деле не дружит ни с кем.