Цитаты из книги The Little Brooklyn Bakery

— Уже завтракала? – спросил Тодд.
— Нет, было слишком рано, а теперь уже слишком поздно.
— Добро пожаловать в Нью-Йорк, тут никогда не поздно позавтракать, если только у тебя нет других планов.

— С тобой совсем не весело, англичанка, – простонал он и неторопливо стал слизывать с пальца большую порцию крема. – Слушай, а вкусно. – Он бросил на Софи внезапный, полный ужаса, неодобрительный взгляд. – Пожалуйста, скажи мне, что ты не сумасшедшая, которая считает свое тело храмом и думает, что сахар – это грех. – Бросив украдкой взгляд в окно, он добавил: – Их в Бруклине и так слишком много. Всяких кликуш, которые без ума от сои, киноа и семян чиа.

— Будут лучше, если пригласишь меня на ланч. – Ее подбородок кокетливо задрался.
— Терри, ты же знаешь, что я не смешиваю приятное с полезным.
— Но можно же попытаться. – Она соблазнительно повела плечиком. – Ты не знаешь, что теряешь.
— Знаю, – горестно сказал Тодд. – Это бремя мне приходится сносить.

Сегодня у вас 86 400 секунд. Вы использовали хотя бы одну, чтобы улыбнуться?

" Сегодня у вас 86 400 секунд. Вы использовали хотя бы одну, чтобы улыбнуться?"

" Какое утро, когда вы просыпаетесь, у вас два варианта: либо вернуться к своим грезнам, либо встать и их воплотить."

- Если не страшно , это не храбрость, - сказала Софи, заметив лёгкое напряжение на его лице. - Храбрость - это когда ты напуган, но все равно делаешь что-то и смотришь в лицо своему страху. Вот это настоящая храбрость.

Любопытно, что существует такая тонкая грань. Как пара переходит от того, что жить друг без друга не может, к ссоре о том, кому достанется тостер?

в торте есть кое-что особенное. Он говорит о любви. Он говорит о сладком наслаждении. Он как крошечное объятие у тебя на ладони. Торты – для Рождества, для торжеств, праздников и дней рождения. Для свадеб. Для самых счастливых дней. Вот почему я люблю их печь. Миру так не хватает толики счастья.

Лицо Тодда сделалось непроницаемым, точно ластиком стерли солнечный свет, который Софи так привыкла видеть. Ее смутила эта пустота – точно его погасили как свечку.

- Выражение «уходовая косметика» всегда как-то жутко звучит. Как будто ты пудель или что-то в этом роде. Лицо Тодда комично вытянулось. – Одеколон «Мокрая псина»? Уж ты точно знаешь, как спустить с небес на землю.

В выпечке есть что-то… это почти волшебство. Я люблю видеть радостные лица клиентов. Придумывать новые идеи. Видеть, как у людей загораются глаза. Торты заставляют людей улыбаться.

– Отлично, когда приду к тебе ужинать, это и приготовишь.
– А ты придешь ужинать?
Тодд улыбнулся.
– Не можешь же ты все уши прожужжать мужчине о какой-то там божественной паэлье и о том, как сама ее приготовила, а потом не пригласить его на ужин.
– Наверное, могу, – поддразнила она.
– Ты жестокая женщина. Я принесу вино.

– Это что, шутка? Да на улитке больше мяса, чем на этой курице.

– Зубастая курица под… послушайте, это у акул зубастая пасть, но у курицы…

– Нет-нет, ты выглядишь великолепно, – сказала Белла. – Даже слишком хорошо для Тодда. – Она бросила на кузена саркастический взгляд. – Надеюсь, когда попадешь в ресторан, сможешь бросить его и найти кого-нибудь получше.

То, как безоговорочно приняли ее в свой круг друзья Беллы, напоминало нежные объятия или складки уютного пледа, и этим утром она была готова сразиться со всем миром или Манхэттеном, по крайней мере.

Девушка ответила ему небрежной, вежливой улыбкой, мол, «видишь-твоя-тысячеваттная-харизма-не-действует».

Каждое утро, когда вы просыпаетесь, у вас два варианта: либо вернуться к своим грёзам, либо встать и их воплотить.

– Ничто не сравнится с мгновением, когда тесто издает «пуф» и поднимается над формой. У меня возникает такое чувство, что в мире есть какой-то смысл. Все хорошо, пока тесто делает, что должно.

Кто-то кладет тайком лаванду тебе под подушку, потому что ты не могла заснуть, ну… это романтично.

– Я всегда думал, что быть храбрым – значит признавать свои ограничения. Признавать, что незачем делать что-то, лишь бы доказать, что ты храбрый. Сказать, мол, боюсь американских горок, и забыть. Быть достаточно честным, чтобы жить по своим убеждениям и не пытаться под кого-то подстроиться.