Цитаты из книги Нетленный прах

Не могу утверждать, что хорошо знал его, но была между нами определенная степень близости, доступная лишь тем, кто когда-то пытался друг друга надуть.

История иной раз… – как бы это помягче сказать?.. – горазда приврать.

Уж простите, что опроверг вашу теорию, но кто-то же должен был, в конце концов, объяснить вам, что подарки под елку кладет не Христос-младенец, а папочка.

Города, подобно детским лицам, зеркально отражают то, что мы им показываем

Для детей детства не существует, но зато для взрослых оно - тот потерянный, однажды утраченный край, куда мы тщетно пытаемся вернуться, населяя его смутными или вовсе вымышленными воспоминаниями, которые обычно - лишь тени снов.

... кому же взбредёт в голову говорить о справедливости, когда к тебе только что залезли в дом. Это – как толковать о неучтивости, получив три пули.

"... ложь годится для чего угодно, она податлива и пластична, послушна, как ребёнок, сделает, что ни попросишь, неизменно готова к услугам, не претенциозна, не себялюбива и ничего не требует взамен. Без неё мы бы и секунды не прожили в социальных джунглях".

"Поскольку память всегда непредсказуема и всегда выбрасывает на поверхность лишь то, что захочет, мне в эту минуту припомнились слова Наполеона: " Чтобы понять человека, нужно сперва понять мир, в котором он жил в двадцать  лет"."

"... история тысячу и один раз доказала свою необыкновенную способность прятать неудобные версии или менять язык, которым ведётся рассказ, так что бесчеловечное или ужасное в конце концов   превращается в самое что ни на есть нормальное, желанное и даже достойное похвалы".

"То, что вы именуете историей, Васкес, на самом деле рассказ, одержавший победу. Некто сумел сделать так, что победил этот рассказ, а не другие, и потому сегодня мы верим ему. Вернее  сказать - мы верим ему, потому что он записан, потому что не сгинул в бездонной яме слов, которые мы только произносим или хуже того - даже и не произносим, а всего лишь держим у себя в голове".

Детские воспоминания - самые сильные, потому, может быть, что в детстве все становится потрясением: каждое новое открытие заставляет нас плотнее и крепче прильнуть к знакомому миру, на каждую ласку - отозваться всем своим существом, ибо ребенок - весь как открытая рана, у него еще нет ни барьеров, ни механизмов защиты, ни фильтров отцеживающих впечатления, и он в одиночку борется как может со всем, что наваливается на него.

Если чему-нибудь и научило нас наше время, - вдруг сказал Уэллс, - то, наверное, понимать, как много сущностей носим мы внутри себя. В нашей индивидуальности заключено множество личностей, в каждом из нас столько человек, сколько мнений мы высказываем или душевных переживаний испытываем.

... сказал себе, что уже не впервые кто-то уходит из моей жизни по моей вине, из-за моей склонности к одиночеству и молчанию, из-за моих ничем подчас не оправданных приступов нелюдимости, из-за моей неспособности поддерживать отношения в жизнеспособном состоянии (даже если речь идет о людях, которые мне дороги или по-настоящему интересны).

Да уж, подумал Ансола, тем он и навлек на себя ненависть этой фанатичной страны - тем, что не соглашался лепить колумбийские законы из глины суеверий и предрассудков, тем, что не желал отдавать неверное будущее страны на откуп магическим ритуалам разлагающейся теологии.

День, разумеется, был праздничный, но это не мешало ему быть средой.

Мало где еще так высока концентрация лицемерия, как на похоронах писателя.

Хорхе Эльесер Гайтан колесил по всей стране, выступая с речами, которые не перепечатывались газетами, но передавались из уст в уста наподобие нового тайного евангелия. В речах этих звучало много непривычного –  [...] что всеобщий враг, создатель и творец всех несправедливостей и злосчастий, терзающих колумбийских трудящихся, это змея о двух головах: одна зовётся олигархией, другая – империализмом.

[...] колумбийская история тысячу и один раз доказала свою обыкновенную способность прятать неудобные версии или менять язык, которым ведётся рассказ, так что бесчеловечное или ужасное в конце концов превращается в самое что ни на есть нормальное, желанное и даже достойное похвалы.

[...] рассветные часы в Боготе всегда сулят угрозу: хотя теперь стало поспокойней, чем перед моим отъездом, в этом городе по-прежнему даже у светофора никто не притормаживает  с лёгким сердцем.