Бог его имя

Нет расстояния большего, чем от твоего дома до места, где тебя больше не ждут.

Я подумала, что это как-то грустно — жить там, где никто не будет тебя искать, если ты пропадёшь.

Я помню две картинки, на одной из них его голова лежит у меня на коленях, и я запускаю пальцы в мягкие волосы, перебираю их, играю ими.

С ним одним мне было о чём говорить восемь часов подряд. Я бы пошла за ним в ад, я бы вытащила его из ада, а мне говорили: «У тебя будет ещё миллион таких Шмуэлей, ты ещё полюбишь», — но они лгали. Разве они не знали, что лгут?

Если я перестану верить в то, что это происходит на самом деле, я разочаруюсь во всём на свете. И в тот день (я часто мысленно возвращаюсь в него), когда разочарование всё-таки случится, я не солгу, когда скажу, что он — моя самая невероятная, самая сильная и самая грустная любовь.

Мы словно хотели проверить: точно ли ты? Правда — ты? Твоё ли имя прозвучало во время первого в жизни рассвета, твоё ли я видел лицо несовершенным младенческим зрением?

От него веяло уверенностью, которой не хватало мне самой, — от того, как крепко он держит ручку на занятиях, как твёрдо и тяжело ступает. Мир для меня не то чтобы померк, — скорее, стал рассыпаться.

Он был почти так же равнодушен ко всему этому, как и я. Мне нравилось смотреть, как его пальцы держат ручку.

Кто смог пробраться сквозь горы этих сокровищ? Кому и зачем спустя столько лет понадобилось смотреть на звёзды? Что задумал этот неведомый астроном? Уж не намекал ли он мне, что материальное рушится? Бумага рассыхается? Слова становятся нечёткими и не своевременными? Никто давно не зовёт тебя на голубятню. С иллюзиями детства пора прощаться, а туман рассеивается, даже если это — сладкий туман.

Речь шла не о любви или надежде, не о ревности или каких-то других глупостях… Должно было исполниться предназначение. Должно было сбыться то, что ангел шепнул нам на ухо за несколько секунд до нашего рождения, — имя того, кто разделит с нами радость первой кровавой драки, игр на голубятне и поцелуя под дождём.