Цитаты из книги Бог его имя

Нет расстояния большего, чем от твоего дома до места, где тебя больше не ждут.

Я подумала, что это как-то грустно — жить там, где никто не будет тебя искать, если ты пропадёшь.

Я помню две картинки, на одной из них его голова лежит у меня на коленях, и я запускаю пальцы в мягкие волосы, перебираю их, играю ими.

С ним одним мне было о чём говорить восемь часов подряд. Я бы пошла за ним в ад, я бы вытащила его из ада, а мне говорили: «У тебя будет ещё миллион таких Шмуэлей, ты ещё полюбишь», — но они лгали. Разве они не знали, что лгут?

Если я перестану верить в то, что это происходит на самом деле, я разочаруюсь во всём на свете. И в тот день (я часто мысленно возвращаюсь в него), когда разочарование всё-таки случится, я не солгу, когда скажу, что он — моя самая невероятная, самая сильная и самая грустная любовь.

Мы словно хотели проверить: точно ли ты? Правда — ты? Твоё ли имя прозвучало во время первого в жизни рассвета, твоё ли я видел лицо несовершенным младенческим зрением?

От него веяло уверенностью, которой не хватало мне самой, — от того, как крепко он держит ручку на занятиях, как твёрдо и тяжело ступает. Мир для меня не то чтобы померк, — скорее, стал рассыпаться.

Он был почти так же равнодушен ко всему этому, как и я. Мне нравилось смотреть, как его пальцы держат ручку.

Кто смог пробраться сквозь горы этих сокровищ? Кому и зачем спустя столько лет понадобилось смотреть на звёзды? Что задумал этот неведомый астроном? Уж не намекал ли он мне, что материальное рушится? Бумага рассыхается? Слова становятся нечёткими и не своевременными? Никто давно не зовёт тебя на голубятню. С иллюзиями детства пора прощаться, а туман рассеивается, даже если это — сладкий туман.

Речь шла не о любви или надежде, не о ревности или каких-то других глупостях… Должно было исполниться предназначение. Должно было сбыться то, что ангел шепнул нам на ухо за несколько секунд до нашего рождения, — имя того, кто разделит с нами радость первой кровавой драки, игр на голубятне и поцелуя под дождём.

Я буду писать тебе каждую неделю. И как только смогу… Я заберу тебя. Перед глазами у меня всё поплыло, я прижалась щекой к его плечу и молчала. Репатриация, Израиль… Всё это были далёкие непонятные слова, а близким стало одно. Он сказал: «Я заберу тебя». Он хотел забрать меня. Меня, а не Лену.

Я нервничала, что жду уже слишком долго, что всё вокруг меняется, а он так и не понял главного. Того, что давно понимали все: он был обещан мне, мне! Невозможно ведь жить, зная, что на земле есть рай, который тебе не принадлежит.

То и дело он или рассеянно брал меня за руку, или поддерживал, когда я лезла на вишню, или ещё зачем-то прикасался ко мне, и моё сердце бешено колотилось, я чувствовала его во всём теле, даже в ногах и руках. Я боялась, что он заметит, и одновременно мечтала об этом. Он всё ещё был единственным, кого не затронула сила этого волшебства. Все остальные знали.

Мы накопили миллион общих тайн, и я хранила каждую записку, которую он спускал мне в бутылке на верёвке.

Он защищал меня от мальчишек в школе, он был на моей стороне, когда мы ссорились с детьми, которые меня не любили.

Мы лежали на покрывале и разглядывали облака, которые казались мне бело-голубой кромкой прибоя в той волшебной стране, куда однажды, очень нескоро, уедет Шмуэль и его семья. Разумеется, я планировала ехать рядом с ним, потому что всё это должно было случиться потом. Старик был вечен, голубятня была вечна, наша компания — тоже. Она могла разлучиться лишь ненадолго, на время летних каникул. И я любила эти дни, потому что мы оставались вдвоём.

Птица, которая обычно трепетала в руках человека, обмякла послушной тряпичной куклой. Мы положили её в коробочку и украсили цветами. Шмуэль произнес молитву на иврите, которую нашёл в старой книжке из дома. Мы поклялись отомстить кошке, которая проникла на голубятню и потрепала Беляночку, но кошку так и не нашли.

Я любила Шмуэля всем сердцем. Его глаза были похожи на чернику, а его кожа пахла оливковым маслом. Когда мне удавалось оказаться близко, я ела носом этот воздух.

У меня, конечно, тут же выступили слёзы. Не от ревности, ведь я знала, что Шмуэль мой и однажды это поймёт. Я была уверена в этом больше, чем в том, что на небе существует Бог, что голубь с коричневой грудкой будет всегда возвращаться, и в том, что мы всегда будем все вместе так, как сейчас, ведь ещё никто на моей памяти никуда не уезжал из этого квартала. Просто я предчувствовала унижение, которое переживёт мой друг после того, как жестокая Лена прочитает это письмо.

Я даже не ревновала Шмуэля, потому что он был моим. Он был моим, и это было всем ясно. Лене, старику, голубям… Всем на свете, но только не ему самому.