Цитаты из книги Эшелон на Самарканд

Деев заметил, как одна пыталась отколупнуть кусочек нарисованного мяса со стены, но не сумела: слой краски был толст и крепок, а девчоночий пальчик — слаб.

— Эх, говорю ей, сестрица, больно важно вы едите, ну прямо как Ленин…

Дети — они долгой дороги не любят, скоро сам поймешь.

Лихорадку и холеру лечат заговорами и кровопусканием —порой насмерть. Заикающимся детям отрубают кончик языка - оставляя немыми. В голодный год кормят потомство песчаной похлебкой и глиной, стремясь насытить, но заражают при этом тифом. Это ли есть любовь?

Любовь - иное. Любовь - это знание и воля. Редкие люди обладают тем и другим - и потому истинная любовь к детям доступна немногим.

— Добрым хотите быть? – это Белая уже на крыльце ему сказала; даже не сказала – прошипела сквозь зубы. – Чутким? Хорошим со всех сторон?
— Хочу, – ответил Деев. – А ты не хочешь?
— Нет! – Она стояла у двери эвакоприемника, накрепко упершись квадратными башмаками в гранит, будто еще надеясь вернуться и решить вопрос по-иному. – Я хочу довезти как можно больше детей до Туркестана – живыми довезти! А лежачих – не довезу, только место в вагоне зря займу.

Возможно, странные и страшные фантазии необходимы детям - как замена сказок, в которые они не верили.

— Не впервой нам было собачатину лопать — бывальщина! И ничего, натрескались от пуза, не померли…

— Что за цитадель вы тут устроили? — Белая говорила очень тихо и с такой угрозой, что у Деева захолодело в кишках. — Война давно закончилась. — У кого закончилась, а у кого в самом разгаре, — не растерялась привратница. — Разнесут же учреждение! Не я виной, что их тут каждый день армия!

Здание глядело сурово и неприступно, словно вокруг еще бушевала Гражданская война. От кого же оборонялись засевшие внутри? Неужели от осаждающих учреждение детей?

Всё делала, думал Деев. Всё это Белая делала: и кулаком стучала, и вшей на стол сыпала. А может, и не на стол — начальству этому несчастному за шиворот. С такой станется: не человек — гангрена в юбке. А он-то — дурак! — на ресницы ее пялился да на колени красивые. И угораздило же его попасть с ней в один эшелон!

...раздумывать было некогда. Долгие раздумья - для стариков, у них времен много.

Отчего смерти и боли всегда было вдосталь, а жизни - чуть?

— Да перестаньте вы уже бояться и жаловаться! – Белая так возвысила голос, что Шапиро вздрогнула, а девочки испуганно уставились на скандалящих взрослых. – Придите в Наркомздрав и тресните кулаком по столу! И вывалите им на этот же стол пригоршню вшей покрупнее – как сувенир от немытых детей. Будут вам быстро и дезокамера, и мыло, и зубной порошок! – Она развернулась возмущенно и направилась к двери.

— Добрым быть — это вам не обещать с три короба. Не вздыхать и не слезы ронять над бедными лежачими. Это вам не душу свою жалостливую напоказ выставлять! <...>
Добрым быть — это думать обо всем. Опасаться — всего. И предусмотреть — все.
Добрым быть — это уметь надо. Уметь отказать. Приструнить. Наказать...  <...> ... А душу свою сердобольную — в карман поглубже запрятать, чтобы не торчала. Иногда быть добрым — это казаться злым.

Я с цифрами не дружу - не могу единицей жертвовать, чтобы сотню спасти. Одно слово: характер - тряпка.

Когда вместе, голодается легче.

Всё, что с тобой приключалось, - недавно или давно, в любом году твоей жизни - не исчезает бесследно, а происходит опять, и сегодня, и завтра, и всегда.

«В последнее время на просторах родины смерти было так много, будто она и была в стране хозяйка, а вовсе не советская власть»

— Зачем он тебе, внучек? – спросил Буг тихо, подсаживаясь рядом. – Мальчишка-то, кажется, глухонемой. Да и вообще дикий какой-то.
— Он не дикий, – отозвалась Белая. – Он дефективный, умственно и морально. Иными словами – идиот.

Умерь свою войну