Страшные истории дядюшки Монтегю

«Так или иначе, на страх время оказывает то же волшебное воздействие, что и на боль: оно притупляет его и внушает жертве, что пережитое ею, скорее всего, не было таким ужасным, каким когда-то казалось.»

Так или иначе, на страх время оказывает то же волшебное воздействие, что и на боль: оно притупляет его и внушает жертве, что пережитое ею, скорее всего, не было таким ужасным, каким когда-то казалось. Но страх – он как огонь. Время лишь создает иллюзию расстояния; вернешься к огню – и он тебя обожжет.

- Не хотите же вы сказать, сэр… - начал я. - Неужели истории, которые вы мне рассказываете, поведали вам эти дети?
Дядюшка Монтегю молча кивнул.

• Но как такое может быть? - спросил я, слегка запнувшись оттого, что дети подались вперед, чтобы, как мне показалось, не пропустить ни одного моего слова. - Это же значило бы только одно…
• И что же, Эдгар?
• Что эти дети - во всяком случае, некоторые из них - мертвы.

"У всего есть история, – вздохнул дядюшка Монтегю. – У всего и у всех".

Кельты, например, обожали трофеи в виде голов побежденных врагов. Отрубленные головы они развешивали на ветвях, наверно, с такой же радостью, с какой твоя мамаша украшает елку на Рождество.
По-моему, ни кельтам, ни моей матушке эти занятия радости, скорее всего, не приносили.

В ледяном воздухе разливался особый светящийся полумрак, какой бывает перед грозой. Этот свет обещал надежду и в то же время грозил бедой.

Между деревьев пробежал ветерок, как любознательная собака, пошуршал опавшими листьями и, раскачав тонкие веточки на вершинах деревьев, наполнил лес приглушенным шелестом - как если бы где-то неподалеку столпились и перешептывались между собой люди.

...Даже лучшие из лучших рано или поздно проигрывают...

Но я же, в конце концов, англичанин, и к тому же большую часть своей жизни провел в одной из лучших в стране частных школ. Так что побои меня не пугали.

Вяз, коварный злодей, не любит людей…

В тот момент я походил на человека, который, дождавшись, пока его кабинка достигнет верхней точки колеса обозрения, начинает сомневаться, стоило ли вообще в нее садиться.

– Древние скандинавы верили, что наш мир подвешен на ветвях исполинского ясеня. Ты знал об этом, Эдгар?
– Нет, дядюшка, не знал.
– Теперь будешь знать, – сказал он.

Так путник, чей пустынный путь
Ведет в опасный мрак,
Раз обернется и потом
Спешит, ускорив шаг,
Назад не глядя, чтоб не знать
Далек иль близок враг

Играть с ужасными кузинами — в этом, конечно, приятного мало, но еще неприятнее, когда они не берут тебя в игру

... ничто так не выстуживает душу, как туман.

Мы должны по первому зову идти туда, где в нас нуждаются более всего. В этом смысле между врачом и священником много общего.

...Корни у них в одном тысячелетии, а ветви уже в другом. Разве можно не застыть благоговейно при виде великолепного дуба, ясеня или вяза, стоящего одиноким скорбным великаном?

«Никогда не ври больше, чем надо, – сказала она себе. – Правда всегда звучит убедительнее».

Моя матушка, женщина нервического склада, в моем присутствии, казалось, не могла расслабиться ни на миг. Стоило мне шевельнуться, она, тихонько вскрикнув, вскакивала на ноги, а в остальное время чистила и до блеска натирала все, до чего я дотрагивался и на что садился.

Я был единственным ребенком в семье, и мои родители не очень понимали, как себя вести с детьми. Мой отец, когда хотел быть хорошим отцом, клал руку мне на плечо, а другой указывал на всякие окружавшие нас вещи и делился соображениями о них, а когда ничего нового поблизости не наблюдалось, впадал в угрюмую меланхолию и отправлялся поохотиться в одиночестве.