Послевкусие

Когда-то я умела улыбаться — пока во мне не поселились ярость и жестокое разочарование, которые комом лежат в желудке, словно какая-то неудобоваримая дрянь. Я вне себя от ярости. А кто не впал бы в ярость на моем месте? Меня заставляют ходить сюда, потому что стерва, которая затащила к себе в постель моего мужа, теперь пытается отобрать у меня и ресторан. Я всего-навсего защищала свой семейный очаг и свой бизнес, и в старые добрые времена это было бы абсолютно законно и позволительно со всех точек зрения.
Будь я пещерной женщиной, будь я даже средневековой потаскухой, меня провозгласили бы победительницей, когда бы увидели, как я, почти не забрызгав себя кровью, гордо сжимаю в руках пучки черных волос Николь — вырванных с корнем! — а она, голая и беспомощная, сидит и всхлипывает, держась за свою облысевшую, кровоточащую макушку.

Занятия уже начались. Шесть человек сидят кружком на полу, закрыв глаза, и делают дыхательные упражнения. Мэри Энн бросает на меня укоризненный взгляд и показывает на свободное место на полу. От Мэри Энн я узнала, что мои хронические опоздания являются «актом пассивной агрессии» и для того, чтобы «расти и развиваться», мне нужно, по крайней мере, научиться «управлять» сей нездоровой склонностью. Возможно, она права, это действительно пассивная агрессия, но лично я предпочитаю считать это шагом вперед, ведь переход к агрессии пассивной — это уже хорошо, меня нужно хвалить, а не критиковать.

Рут загорает на балконе. Он такой узкий, что полшезлонга вдвинуто в комнату. Карлос и Хлоя играют на ковре, Ричард похрапывает у окна с альбомом для набросков на коленях.
— Знаешь, если хочешь позагорать, нам лучше пойти в парк, там есть бассейн, — говорю я, протягивая ей стакан диетического чая со льдом, который она попросила.
— Нет, мне и тут хорошо, — отвечает Рут, устраиваясь поудобнее. — К тому же я не могу появляться на людях в открытом купальнике. Я, конечно, сгоняю жир, но ощутимых результатов пока нет, — говорит Рут и вытягивает ноги, подставляя под солнечные лучи.
...
— А что у нас на обед? — спрашивает Рут, когда я вешаю трубку.
— Барбекю из курицы с арахисовым соусом по-испански.
— Слишком жирно, — замечает Рут.
— Ну и что? Для работающего человека в самый раз. Вы с Ричардом — мои подопытные кролики.
— Слушай, а ты не могла бы написать статью о здоровом питании? — спрашивает Рут.
— Могла бы, — отвечаю я, глядя, как Рут с хмурым видом рассматривает толстую складку у себя на бедре.
— Вот и напиши, если не хочешь, чтобы я до конца лета загорала у тебя на балконе.

— Divino, — говорит Рената, закрыв глаза и пробуя суфле. Затем кладет ложку суфле на мою тарелку, не обращая внимания на мои слабые протесты. — А с какой стати я должна стоять у плиты, если можно пойти в ресторан и получить все в готовом виде?
— И то правда, — говорит мне Майкл, улыбаясь. — Зачем писать романы, если на свете есть Хемингуэй, или сочинять симфонии, если есть Бетховен, или писать пейзажи, если есть Тернер? Но ведь вопрос не в том, чтобы сделать лучше, а в том, чтобы сделать.
— Майкл, я не это имела в виду. Зачем горбатиться на кухне, если я могу прийти сюда и заплатить деньги тому, у кого есть настоящий кулинарный талант, и насладиться плодами его труда?
— Скажи ей ты, Мира, — просит Майкл и тянется ложкой к тарелке Ренаты.
Я понимаю, что он имеет в виду. Если бы мне сказали, что до конца жизни я смогу ездить, куда захочу, и есть, что захочу, скажем, исключительно в ресторанах, отмеченных «Мишлен», но при этом мне нельзя будет готовить самой, я бы отказалась, решительно и бесповоротно. Разве можно объяснить, что ты чувствуешь, когда смотришь на горку мидий, источающих упоительный запах моря, и думаешь, как их приготовить, или держишь в руках теплый от солнца, розовый, пахнущий летом помидор и знаешь, что существуют десятки способов его приготовления, и ты знаешь их все, и каждый из них необыкновенно хорош. Но я отвожу взгляд и не отвечаю Майклу. Наверное, это из-за встречи с Джейком, или оттого, что я вернулась в Нью-Йорк, или просто от разговоров о еде с людьми, которых я люблю; не знаю, что это за чувство, но оно шевельнулось во мне, как только я переступила порог аэропорта Ла Гардиа. Внезапно я перестаю понимать, как могла жить все эти месяцы, мучаясь от жгучего желания вернуться на свою кухню.

Никто не помещает на веб-странице плохие новости. Никто не пишет «меня уволили» между записью о том, что сначала ты работал шеф-поваром во «Французской прачечной», а теперь возглавляешь Кулинарный институт Америки. Ты ждешь, когда наступят лучшие времена, и только после этого обновляешь свою страницу в Сети. Единственный, кого я не нашла, — это Бен. Я отыскала даже Фиону, в свитере цвета фуксии и помаде под цвет свитера. Она стоит среди сотрудников кафедры химии. Я ввожу сначала «Бен», затем «Бенджамин», ввожу название компании, ввожу «Стемпл, сантехнические работы» — ничего. Никакой информации о лучших временах. Я начинаю ему завидовать. Каждую ночь Бен засыпает с мыслью, что лучшие времена еще впереди.

— Папа, убери супы до ланча, а если не хочешь, я их выброшу. Этот с арахисом не ешь. Он не получился. Не знаю, зачем я его оставила.
...Пока Хлоя доедает завтрак, я освобождаю холодильник от банок с супами, безжалостно выбрасывая их в мусорное ведро.

...Из-за моей статьи Рут приходится сидеть с детьми в два раза чаще. Поэтому, когда она звонит в третий раз и просит, помимо яблочного сока и фруктов, купить еще и жидкость для снятия лака, я делаю над собой усилие, чтобы не раздражаться.
— «Вог» пишет, что сейчас в моде коричневые ногти, но мне кажется, это слишком вызывающе. Представляешь, чтобы стереть лак с двух пальцев, я извела половину флакона! И сейчас выгляжу просто по-дурацки. Купи большой флакон, ладно? Да, и у тебя не осталось морковного супа, того, что с арахисовым маслом?
— Осталось, — отвечаю я, выуживая банку с супом из мусора и споласкивая под краном. — Я привезу.

На этот раз я должна написать колонку, посвященную детскому питанию. Она будет называться «Готовим с детьми и для детей».
Энид предложила несколько своих вариантов, и в трех из них неизменно присутствует плавленый сыр — значит, между нами возникнут некоторые разногласия по части теории. Моя философия заключается в том, что детей нельзя превращать в игрушку. С самого рождения к ним следует относиться серьезно, в частности вырабатывая у них умение разбираться в пище, и развивать хороший вкус. Именно так я воспитываю Хлою, в меню которой, помимо обычных овощей, входят артишоки, рапини и японская капуста мизуна. Моя проблема заключается в том, что я плохо знаю других детей. Я бы сказала, что вообще никого не знаю, кроме Карлоса и Эли, которые каким-то образом выживают на детском питании фирмы «Крафт», апельсинах, макаронах, сыре и овсяных колечках «Чириоз».

На следующей неделе мы с Рут сидим в «Кофейном дереве» на Уолнат-стрит. Узнав о моей болезни, она принесла мне суп-мацебол, а когда после занятий в «Джимбори» я предложила ей выпить кофе, она согласилась. Рут просила меня поклясться, что я не скажу ее матери-еврейке, которую я не знаю и которая даже не живет в Питсбурге, что этот суп она купила, а не приготовила сама.
— Нет, серьезно, иногда мне кажется, что все еврейские мамы сговорились по части еды вообще и супа-мацебол в частности, — говорит Рут, тревожно оглядевшись по сторонам. — Если когда-нибудь выяснится, что я его купила, — с кривой усмешкой добавляет она, — все от меня отвернутся, и я сделаюсь изгоем.
Неужели евреи способны кого-то сделать изгоем?

Мое первое задание — купить дневник и записывать в него мои задания, первым из которых является следующее: выписать пять дел, которые доставляют мне удовольствие, и воплотить в жизнь хотя бы два из них. Кроме того, я должна записать пять основных задач в области своей профессии и пять — в личной жизни, а также написать, какой и где я хотела бы видеть себя через пять лет. Доктор почему-то настаивала именно на цифре 5. Она говорит, что для женщины моего возраста вполне нормально чувствовать себя потерянной и неуверенной в себе. Скоро я пойму, чего мне не хватает в жизни, говорит она. Заметив мой недоверчивый взгляд, она смеется и говорит, что встречала случаи и похуже моего, а я начинаю жалеть, что не сказала ей о своем провале на занятиях с психоаналитиком, которые посещала по приказу суда.

Когда отец уходит, я разгружаю пакеты с покупками и, как обычно, провожу инспекцию холодильника. Я повар и знаю, что о человеке можно судить по содержимому его холодильника. Обычно там лежит то, что создает человеку хорошее настроение и придает ему сил. Журнал «Bon Appétit» каждый месяц публикует интервью с разными знаменитостями, предлагая им назвать три продукта, которые всегда есть в его или ее холодильнике. Как правило, ответы настолько замысловаты, что в них мало верится. «Бутылка «Столичной»», «свежая малина и белужья икра» или ««Сан-Пеллегрино», свежий инжир и лаймы».
Неужели ни у кого из них в холодильнике не лежат сморщенные морковки, увядший сельдерей или контейнер с заплесневелой едой месячной давности? Который вы выбрасываете не открывая, потому что противно смотреть? Я всегда гордилась тем, что на моем рабочем месте холодильник был в идеальном порядке, зато холодильник у меня дома… это уже другая история. Холодильник всегда был яблоком раздора между мной и Джейком. Мне трудно выбрасывать продукты. Я держу их, пока они не сгниют. Не слишком приятная черта характера, и тут я Джейка понимаю. Если когда-нибудь журнал «Bon Appétit» будет брать у меня интервью, смогу ли я признаться, что в моем холодильнике лежит коробка с протухшей едой? Нет, конечно. «Бутылка «Пуйи Фюиссе», вяленые оливки нисуаз и кусочек камамбера», — жеманясь, отвечу я.

С охранником Паоло, который следит за мониторами системы наблюдения в здании окружного суда Манхэттена, мы успели подружиться. Наша дружба окрепла за те несколько недель, пока я хожу на занятия, во многом из-за моих постоянных опозданий и природной рассеянности. Занятия начинаются в два тридцать, а это значит, что я должна выйти из «Граппы» до окончания ланча, когда на кухне еще царит полный хаос. Из-за вечной спешки я неизменно забываю вынуть из своего рюкзачка или карманов предметы, которые окружной суд может признать опасными и пригодными для нападения. К ним относятся: мельница для перца, венчик, различные ложки и старинный французский нож для разделки рыбы, который я как-то раз сунула за пояс и забыла вернуть на место. Конечно, даже я понимаю, что нож для разделки рыбы действительно можно считать оружием, но что я могу сделать мельницей для перца? А от проволочного венчика могут пострадать лишь яичные белки. Вот их-то я точно могу забить до потери сознания.

Все, что я должна была почувствовать в тот момент — волнение, печаль, гнев, разочарование, радостное возбуждение, — внезапно заслонило одно острое, почти непреодолимое желание: съесть тарелку супа с рублеными листьями салата эскариоль. На жирном курином бульоне, с листиками горьковатого салата и с тертым пармиджано реджано. С массой черного перца. А к нему кусок теплого хлеба с хрустящей корочкой и бокал красного вина. Большой бокал. Я перевожу взгляд на Джейка, недоумевая про себя, можно ли считать подобную реакцию нормальной, но Джейку сейчас явно не до еды. Разве только в качестве еды буду я, насаженная на вертел.