Цитаты из книги Сады Виверны

Начиная, наверное, с Петрарки, каждое поколение сетовало на упадок и ничтожество своей эпохи. Это сознание упадка, похоже, соприродно самому гуманизму: размеры потерь известны, приобретения – нет. Но что, если суть эпохи и есть тот виноград, от которого гораздо легче отказаться, ссылаясь на его незрелость, чем дотянуться и действительно попробовать его на вкус? И "мы все" пытаемся вернуть "всех нас" к себе; из вечности, в которой Россия расположилась с комфортом, вернуть ее в настоящее время. ...

У нас нет потерянного рая, завещанного отцами, нам только предстоит его обрести и завещать детям. А что же мы хотим завещать сегодня? Терпение? Покорность? Жалкие будни рабов? Как говорил Сенека, non est vestrum ubicumque non estis – мы не можем жить сразу во всех комнатах этого дома. Надо жить здесь и сейчас, в этой комнате, где должен быть порядок. Наш порядок. Расставание с прошлым – это не утрата, а очищение. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное, поскольку только пустота может наполниться будущим! Лучше слепое Ничто, чем золотое Вчера, лучше погибнуть от крайностей, чем от отчаянья!

– Жить во лжи – естественное состояние животного человека, – сказал Георгий, – и потому-то, думаю, догадываясь о губительности этого состояния, человек бежит от всего естественного к Богу, к принуждению, к рабству в самом чистом, глубоком и положительном смысле этого слова, то есть к подчинению высшему началу, о существовании которого догадывается, хотя подчас ничего о нем и не ведает. И только этот путь, только эти неустанные попытки могут хоть в малой степени содействовать спасению души… – Пошли плясать поповщина с достоевщиной! – закричал Козьмин. – Нет в мире виноватых, слезинка ребенка, тра-та-та и тру-ля-ля!.. – Так ведь слезинка ребенка и самому Достоевскому не нравилась. Это Иван Карамазов отказывается принимать Бога, если ради счастья человечества прольется хоть одна слезинка ребенка. Но ведь проливается, еще как проливается, и нравится нам это или нет, но мир стоит, и Бог правит, а остальные – живы. История принадлежит остальным. "Или – или" – это опасный максимализм, это не по-божески и не по-человечески. Максималист выбирает бунт и топор, потому что на остальных ему наплевать, ибо он – подросток, бунтующий ребенок, который уверен, что мир с него начался и им закончится. И если устройство жизни ему не нравится, он готов эту жизнь взорвать. А взрослый человек живет после конца света. – Георгий обвел взглядом товарищей, которые смотрели на него презрительно, как Дашевская, и усмехались, как она. – Что ж, скажу больше. Люди, которые верят в окончательное торжество справедливости, – идиоты, а те, кто считает, будто справедливость только на их стороне, – негодяи…

– Видишь ли, Шурочка, – сказала мадам Таллис, выслушав историю о Березке и Осоте. – Мы и такие, как Осот, принадлежим не к разным сословиям, но к разным мирам. В их мире нет места ни "Федону", ни "Идиоту", ни даже Пушкину. Опыт, придающий реакции на жизнь безошибочность, ценится среди них не в пример выше, чем размышление и выбор. Чувствам они доверяют больше, чем доводам разума, а свободе, цинизму и революции предпочитают терпение, тайну и бунт. Если их поставить перед выбором между жизнью и mode de vie, они выберут голую жизнь. Они не верят в сказки, но чуда ждут. Однако они – это не то, что следует преодолевать. Мы – одно море. Русское море. Беда в том, что мы уже вышли на берег, а они еще там, в страшной глубине, и если когда-нибудь и выберутся на сушу, то это будет другой берег, не наш… Может быть, мы потому и боимся всего русского, всего православного, что оно полагается на животный инстинкт, тогда как мы тянемся к идеалу, который не требует крови… – Но с Осотом-то что делать? Сейчас – что? Сейчас – где его место? Должно же у него быть свое место! – В тюрьме, церкви и армии… или на строительстве железных дорог… – Мадам Таллис тяжело вздохнула. – Но этого, конечно, мало, чтобы обуздать эту святую скотину… – И что же делать? – Слепо полагаться на Бога.