Моя мать ушла до моего пятого дня рождения. (...)
Потрясающе красивая, потрясающе грациозная – и могла быть легкомысленной, как маленькая девочка. Когда я позже узнал о ее изменах, то не очень-то удивился. Она нуждалась в веселье; ей нужно было знать, что ее обожают. Мой отец не дал ей ни того ни другого.

В тех редких случаях, когда Нори удавалось угодить матери, она получала сухую полуулыбку. А иногда, если Нори вела себя особенно хорошо, мать вознаграждала ее конфетами или новой ленточкой для волос. За восемь лет жизни Норико собрала двенадцать ленточек.

«Женщине полезно учиться молчанию», – всегда говорила мам-а.

Несчастью не нужны товарищи.

Нет смысла злиться на того, кому в жизни приходится гораздо хуже.

Не думаю, что хочу быть женщиной, – прошептала девочка.
Киёми одарила ее долгим взглядом. На мгновение Нори показалось, будто та тоже чувствует вес невидимой ноши.
– Ах, моя дорогая, – произнесла Киёми с улыбкой, которая не коснулась глаз. – Кто-то же должен.

Нори улыбнулась.
– Я знаю, аники. Я знаю о сезоне дождей, цую, и о том, что говорят поэты.
Акира нахмурился.
– Поэты? Ты о чем?
Она отвела взгляд, не выдерживая пристального внимания брата.
– Они говорят, что у дождя есть пятьдесят названий. Для каждого его вида, какой только можно представить.

Любовь может ослабнуть или оказаться забыта ради другого человека. Она может исчезнуть без причины, без объяснения, словно ее унес вор, прокравшись посреди ночи.

Даже самое беспрекословное послушание в конце концов уступает нужде. Все равно что велеть голодной собаке сидеть, а на другом конце комнаты оставить еду. Собака рано или поздно позабудет команду.

Нори все время хотелось ее расспросить, Акико все время хотелось рассказать, однако обе были слишком послушны.

Она хорошенькая. Мне придется за ней приглядывать. Хорошенькая и доверчивая – плохое сочетание.

Иногда она слышала из дома музыку и знала, что Уилл распахнул окна музыкальной комнаты, чтобы она могла услышать, как он играет.
Она точно знала, что он играл для неё; с таким же успехом он мог подписать ноты её именем.
Уилл увидел то, что упустили остальные; звук фортепьяно давал ей понять, что она не одна.
И это само по себе было таким же интимным жестом, как поцелуй. И может быть, только может быть, это чувство немного напоминало любовь.

- Ты сияешь так ярко, что сначала это меня ослепило. Действительно сияешь. Когда я впервые тебя увидела, я подумала, что ты золотой.
Уилл обнажил зубы в усмешке.
- А теперь?
Нори встала.
- А теперь я вижу, что ты похож на эмаль. Снаружи сияешь, а внутри ничего нет. И мне правда тебя жаль. Может, я и незаконнорожденная полукровка, но не настолько убога, чтобы мне нужно  было красть свет других людей, заполняя дыру в себе. У тебя... у тебя есть всё, и у тебя всё ещё ничего нет.

«Ноа попал в её тайную, постыдную потребность быть желанной. Она была опьянена его вниманием; она наслаждалась его любовью к её коже и волосам. Временами она могла видеть себя его глазами. И там было так много красоты, что это приводило её в восторг.
Всю свою жизнь она чувствовала себя слоном в посудной лавке. А в его честном взгляде она была лебедем».

«Скажи мне, что жизнь не настолько случайна, не настолько жестока. Он был хорошим, что лучше, чем милым, и он был честным, что лучше, чем добрым».

...святость существует бок о бок со столь горьким грехом.