Гипс

Хочешь почувствовать себя в одиночестве - сядь напротив человека, который все время улыбается своему телефону.

Не надо бояться целующихся родителей. Родители становятся опасными только тогда, когда перестают целоваться.

И сейчас я поняла, почему людям во всем мире непременно хочется жениться. Потому что все они верят, что окажутся среди счастливчиков. Из девяти сотен пар триста разведутся. Но, пока они идут к алтарю, все девятьсот уверены, что с ними этого никогда не произойдет. Они навсегда вместе. Может, другие и расстанутся. А вот они — нет.

Сердце может засориться, или переутомиться, или вообще остановиться. Но разбиться оно не может.

Интересно, люди все еще считаются одной семьей, когда их родители разведены? Я не знала.

Я обернулась и увидела, как они на меня посмотрели. Если бы кто-то сейчас проходил мимо, он был подумал: ого. Эту семью срочно надо загипсовать, пока она совсем не развалилась.

Конечно, я знала, что между мной и Адамом никогда ничего не будет. Ему пятнадцать, он такой красивый, он курит, и у него в четверти было четыре неуда. А мне двенадцать, у меня вечно растрепаны волосы, я терпеть не могу, когда курят, и хочу стать врачом. А значит, всю среднюю школу я буду занудной зубрилой.

— Вот бы мне твою фамилию, — сказала я. — Представь: стану хирургом, и меня будут звать «доктор Резник».
— Тогда тебе надо выйти за меня замуж, — ответил он совершенно спокойно.
— Скорее в вулкан прыгну, чем выйду за кого-нибудь замуж.

— Ты серьезно? — завопила я. — Мою жизнь неделю назад как будто грузовик переехал, а я должна вести себя нормально? — Я покачала головой. — Ты хоть одну секунду слушал, о чем я тебе рассказывала? Моя мать разводится не для того, чтобы сделать мне плохо, а чтобы от меня избавиться!

На кушетке лежала женщина с огромной голой грудью. Кровь из неё не текла, но, если бы у меня были груди до пупка, я бы тоже рванула в больницу.

Не надо бояться целующихся родителей. Родители становятся опасными только тогда, когда перестают целоваться.

Это очень смело – прыгнуть в вулкан. Не делать то же, что все остальные. Но, может, гораздо отважнее взять и попробовать. Что бы ни случилось.

Если поссориться с кем-то, кого знаешь только пару часов, то это, конечно, конец. И друзьями вам уже не стать. Теперь мне было все равно, что Адам считает меня глупой девчонкой. Я-то никогда больше его не увижу.

— Я тебя слышала, — прошептала я. — Сегодня утром, в новом папином доме. Ты сказала, что мечтаешь об этих днях без нас. Что уже составила целую программу чудесных занятий без семьи. Пить коктейли, смотреть сериалы, есть всякую дрянь…

Может, как раз ужасно глупо, что мы все притворяемся. Как будто всё вечно. Как будто все влюбляются раз и навсегда. Потому что потом бывает так плохо. Когда ты сказал уже так много неправды и столько мечтал о вещах, которые на деле оказались совсем другими.
Почему бы не написать на кольцах «Й + С только сейчас».

— Ваши родители все еще вместе?
Доктор достал из автомата стаканчик и нахмурился:
— Это совершенно не твое дело, но они развелись, когда мне было тринадцать.
— Правда? А мои развелись, когда мне было двенадцать и две недели.
Он размешал сахар в кофе.
— И сколько же тебе сейчас?
— Двенадцать лет и три недели.

Но в этот момент мне было на все наплевать. Потому что мы вместе шли по лабиринту и оба знали куда. И мне не надо было припоминать, ходила ли я еще куда-то так долго с симпатичным парнем, потому что ответ был «да». Сегодня утром.

Пациенты, которые попадались нам навстречу, не стонали и не истекали кровью. А жаль. Но на врачей я смотрела затаив дыхание. Из карманов их длинных халатов торчали стетоскопы, пейджеры, батончики для перекуса, ручки и брошюры "Руководство для ассистентов". Они говорили с друг другом на своём секретном языке и смотрели так важно, будто сегодня уже спасли кучу жизней.

Эта одежда говорит о врачах абсолютно все. Ни мусорщики, ни воспитательницы в детских садиках никогда не носят белоснежную форму. Только врачи её не боятся. Целыми днями они имеют дело с кровью, гноем и рвотой и всё равно ходят в белом.