И везде сообщества жили по одной и той же системе: коалиции мужчин управляли жизнью и смертью, руководствуясь правилами, которые сами они и создали.

Конечно, большинство конфликтов разрешаются, не достигнув стадии, когда смертная казнь необходима. Когда мужчины, получив контроль над смертью, управляют всем сообществом, их слово становится законом. Каждый понимает, как важно подчиняться установленным правилам. Люди смиряются с неравенством. Мужчины получают лучшую еду и располагают большей свободой, а при принятии групповых решений последнее слово всегда остается за ними.

Коалиционная проактивная агрессия лежит в основе казней, войн, массовых убийств, рабства, дедовщины, ритуальных жертвоприношений, пыток, линчеваний, гангстерских войн, политических репрессий и других бесчисленных примеров злоупотребления властью. Из-за коалиционной проактивной агрессии существуют главенство суверенитета над человеческой жизнью, кастовость как система повседневного доминирования и тюремщики, заставляющие заключенных копать себе могилы.

Коалиционная проактивная агрессия сажает тупиц на королевский трон и создает многолетние диктатуры. Она остается бичом человечества со времен плейстоцена. За долгую историю нашего вида она подарила нам способность проявлять великую доброту — но и принесла огромное зло.

В связи с этим полезно вспомнить, что проактивная агрессия у психически здоровых особей — это очень избирательное поведение, которое тонко подстраивается под ситуацию. Самцы лангуров не убивают кого попало; они вообще не убивают, если их потенциальные жертвы находятся под надежной защитой. Шимпанзе устраивают проактивные нападения, только если их сила превосходит силу противника. Охотники-собиратели, живущие рядом с земледельцами, стараются не вступать в конфликты. Проактивная агрессия не возникает из-за приступа ярости, алкогольного опьянения или тестостеронового помутнения рассудка. Проактивная агрессия всегда продумана и основана на предварительной оценке возможных рисков. Как правило, проактивная агрессия исчезает, когда перестает приносить выгоду.

..эволюционная психология солдат, участвующих в комплексной войне, обычно подсказывает им в этой войне не участвовать. В то же время эволюционная психология командиров, организующих войны, заставляет их разбрасываться ресурсами и принуждать солдат к участию с помощью способов, отточенных многолетней эволюцией коалиционной проактивной агрессии. Все это приводит к кровопролитиям гораздо большего масштаба, чем могло бы быть, если бы система была взаимовыгодной. К сожалению, естественный отбор благоприятствует механизмам, приводящим к победе. И эти механизмы включают позитивные иллюзии, усугубляющие расточительность войн.

Ни внешние источники зла, ни удовольствие от убийств, ни "неодолимый инстинкт агрессивности", о котором говорил Эрих Фромм, не приводят к комплексным войнам. Такие войны - результат сложного взаимодействия склонности к проактивной и реактивной агрессии. Солдатам повсеместно приходится сражаться вопреки своему желанию. Комплексные войны возможны благодаря способности человека к коалиционной проактивной агрессии, которая, в свою очередь, способствует подчинению и иерархии. Отчасти комплексными войнами движет самолюбие: по мере приближения кризиса обе стороны все хуже справляются с рациональной оценкой происходящего по причинам, которые кроются в эволюции реактивной агрессии.

..эволюционная история - это летопись прошлого. Она не имеет предсказательной силы и не умеет заглядывать в будущее. Также не стоит считать эволюционную историю политической платформой, фундаментом для этических принципов или рекомендацией вернуться к некоему воображаемому дивному прошлому. Эволюционная история не меняет того, что нам и так известно о способности человека к адаптациям. Это просто история. <...> Я имею в виду только то, что эволюционная история не содержит в себе руководства к действию и не накладывает почти никаких ограничений на будущее. <...> Мы знаем, что с течением времени общество иногда меняется в лучшую сторону, а иногда в худшую. Но чего мы не можем знать - так это того, в какую сторону повернут наши потомки.

Если реактивная агрессия будет ограничиваться достаточно сильно, за следующие 300 тысяч лет человек, возможно, станет таким же смирным, как вислоухие кролики в контактном зоопарке, сохраняющие спокойствие, даже когда их тискают толпы восторженных детей. И наоборот, если потенциальные тираны будут избегать наказания, процесс пойдет в обратную сторону. Связь между склонностью к реактивной агрессии и репродуктивным успехом всегда будет зависеть от распределения сил. Однако предсказать, как будет распределяться власть и как это повлияет на размножение, практически невозможно - а значит, нельзя предвидеть, как будут эволюционировать наши эмоции.

Те же смертные казни, которые привели к самоодомашниванию, сформировали и наши нравственные чувства. <...> Таким образом, в процессе эволюции человека защитная функция нравственных чувств приобрела огромное значение - большее, чем у любых других приматов. Выраженное конформистское поведение гарантировало безопасную жизнь.

Слепой оптимизм по поводу снижения частоты войн так же глуп, как и апатичный пессимизм. Человечество вечно балансирует между мечтой о мире и жаждой власти. Хотя риск умереть насильственной смертью сегодня ничтожен, вероятность ядерного холокоста высока как никогда. С точки зрения философии ненасилия, главное достоинство проактивной агрессии состоит в том, что хорошо приспособленное животное не нападает, если угроза жизни слишком высока. Поэтому для сдерживания агрессии должно быть достаточно эффективных систем обороны. Но не слишком эффективных - иначе возникнет соблазн безнаказанно напасть на противника.

Понимание, что война - это продукт эволюции и что даже сегодня ей способствуют адаптивные черты нашей психологии, не означает, что война неизбежна. Однако оно означает, что человечество как вид опасно. Мы должны помнить, что человек склонен к позитивным иллюзиям при оценке выгод войны. А значит, мы всегда будем нуждаться в мощных институтах, отслеживающих возникновение милитаристских идеологий, распространение излишне оптимистичного пацифизма и случаи злоупотребления властью.

Командиры, по словам Кигана, обычно считают, что солдаты идут в бой потому, что подчиняются приказам. На самом же деле гораздо большее значение имеют два других фактора. Во-первых, бывают случаи, когда участие в битве может ощутимо повысить шансы на выживание, и отстать от товарищей будет гораздо опаснее, чем присоединиться к ним. Во-вторых, участие в бою позволяет избежать презрения сослуживцев. Военные организации старательно культивируют тесные дружеские связи между людьми. Обычно солдат разбивают на небольшие группы от пяти до семи человек. Чувство товарищества между ними формируется во время тренировок, маневров, ритуальных действий вроде издевательств над новобранцами, совместного противостояния офицерам и бесконечных часов скуки. Некоторые ученые считают, что желание солдат сохранить уважение товарищей объясняется ложными племенными чувствами. Я же считаю, что в основе этого желания лежат скорее нравственные чувства, исходно сформировавшиеся в плейстоцене в ответ на угрозу смертной казни, как мы обсуждали в главе 10.

Солидарность, необходимая для военной эффективности, обусловлена нежеланием подвести товарищей, а уважение к товарищам, в свою очередь, основано на нравственных чувствах, эволюционировавших с целью самозащиты. Также уважение к товарищам появляется в ответ на дедовщину - практику, которая наглядно показывает новобранцу, что над ним стоит коалиционная власть членов его группы. Солдат, показавший себя трусом, рискует быть убитым своими же однополчанами.

Таким образом, чувство долга по отношению к товарищам способствует военной эффективности. Но некоторые другие эмоции, сформировавшиеся в ходе нашей эволюционной истории, эту эффективность, наоборот, снижают.

Осознанная оценка рисков, лежащая в основе проактивной агрессии, должна удерживать людей от участия в конфронтационных военных действиях. Проактивная агрессия успешна только тогда, когда риск получить ранение при атаке невысок.