Стріла часу, або Природа злочину

На мой взгляд, работа — восьмичасовой приступ паники.

Не ищите жестокости в старых и немощных. У жестокости ясные глазки и розовый язычок…

Самоубийство — не выбор, правда же. Не в этом мире. Раз уж вы здесь, раз уж взошли на борт, сойти вы не можете. Вам не выбраться.

Ох, люди! Мне кажется, нужно обладать большим мужеством или чем-то еще, чтобы вторгаться в других, внутрь других людей. Мы все думаем, что люди вокруг живут в крепостях, в цитаделях, за крепостными рвами, за отвесными стенами, утыканными шипами и битым стеклом. Но на самом деле мы живем в куда более чахлых сооружениях. Выясняется, что мы все – времянки. Или даже нет, можно просто просунуть голову в палатку и потом залезть. Если дадут добро.

У мертвых тел есть свой, мертвый язык. Он ничего не говорит.

«Почему люди так мало радуются своему прекрасному, относительно говоря, самочувствию?»

Делай то, что делаешь лучше всего, а не то, что лучше всего делать.

Вот он, подобный бою часов. Голый женский взгляд. Тело ее, как правило, уже голое, но нет ничего голее человеческих глаз; они и кожей-то не прикрыты.

Не все живое достойно жить

«Я все жду, что в мире появится осмысленность. Но она не появляется. И не появится. Никогда.»

Чтобы справиться с болью и страданиями, надо ожесточиться. Причем побыстрее. Самое позднее - прямо сразу.

Желая сказать "никогда", мы говорим "завтра утром".

"Звонит она мне и говорит: приезжай, дома никого. Приезжаю я, значит, и предстваляете - дома никого".

- Мы помогаем тем, кто нуждается в помощи, - сказал отец Дьюрия в наш последний визит, - а не тем, кто ее заслуживает.

Выходит, человек без окружающих и правда не существует? Он исчезает.

There is nothing as naked as human eyes: they haven't even got skin over them.

Сколько раз я спрашивал себя: когда же мир станет осмысленным? Но ответ где-то там. Он мчится ко мне по пересечённой местности.

Большую часть жизни мы врачуем сами себя. Не в старости, когда все онемевает и отмирает, а отвращение и приличия не позволяют вглядываться. И не в молодости, когда тело - неисследованный экстаз. Только в промежутке.
Обратите на них внимание: в кофейнях, в автобусах, с кривящимися лицами, в раздумьях, врачующие себя, медики и целители-верующие, диагностики и анестезиологи, безмолвно консультирующие самих себя.
Исцелись сам. Но не исцеляй других. Оставь их в покое. Не трогай.

«Я пришел к выводу, что Одило Унфердорбен как моральное существо абсолютно типичен, обречен делать то, что делают все остальные, хорошее и плохое, без ограничений, лишь бы в толпе.»

«Жизнь и любовь должны продолжаться, настойчиво и звонко: послушайте, мы ведь все для этого созданы. И все же никак не избавиться от налета жестокости, чрезмерной жестокости, словно творение развращает…»