Юность

Общество в целом видит в простонародье некую серую массу, аморфную и безликую. Однако же англо-бурская война весьма болезненно вскрыла этот чирей и показала, что верхи хотят удержать власть, ничего для того не делая. Низы же, не имея силы взять власть, решительно не желают мириться с существующим положением дел. Не имея возможности эволюционировать в пределах Российской Империи, лучшие её представители либо борются с несправедливостью, либо покидают страну. Наши африканские герои с той же решимостью, с какой они шли добровольцами на чуждую для них войну, отказались от подданства Империи, и вернулись сюда лишь затем, чтобы забрать родных?! Отказавшись от подданства, они стали гражданами, и не нам винить их в отсутствии патриотизма!

Свобода передвижения стояла очень остро как для верхов, так и для низов, но разумеется, по разным причинам. Одни не хотели ничего менять, сохраняя привычный и естественный для них порядок вещей. С дешёвой рабочей силой, не имеющей никакой возможности ни эмигрировать, ни каким бы то ни было законным путём улучшить, в массе своей, материальное и социальное положение. Бесправной, издали срывающей шапки, готовой работать за миску каши и койку в общаге, делимую на двоих, а то и троих.
Другие готовы были поменять если не страну проживания, то как минимум власти в этой стране. Забитые, бесправные, лишённые самомалейших гражданских прав, и увидевших вдруг – внезапно, что может быть иначе. Что мужики, пусть и африканские, могут жить без бар, и жить хорошо. И бить этих самых бар, пусть даже и английских… Увидевшие, что такие же как они – могут…
Реального выхода из этой ситуации, решительно нет. Оставь всё как есть, крышку рано или поздно сорвёт. Поддадутся власти… и поедут за лучшей жизнью квалифицированные рабочие и весь люд, лёгкий на подъём. А потом будут письма родным… и сравнения новой жизни и прежней…
Менять ситуацию к лучшему, хоть бы и по имеющимся заграничным лекалам, нужно прежде всего власти, к непременному удовлетворению если не большей, то как минимум значительной части требований народа. Равенство если не фактическое, то хотя бы юридическое. Свобода передвижений, свобода вероисповедания… Не пойдут, никогда власти на это не пойдут. Не хотят… Да и не умеют они – иначе, без привилегий по праву рождения. Поступиться хотя бы и часть своих прав, частью власти, им кажется сейчас невозможным. А потом будет поздно…

Наши мужички в Южной Африке готовы идти за жидом Бляйшманом, за полячишкой Дзержинским, да своими доморощенными… офицерами, – выплюнул он, – но лишь бы не за человеком благородного сословия! Представляете? Напрочь!
– Мы… – Грингмут, задыхаясь от ярости, ослабил ворот на налившейся багровым шее, – умилялись сперва… подъёму патриотизма… духу русскому…
– А потом выяснилось, – уже потухшее сказал он, – что русскими они видят только себя. Не нас с вами! Жида Бляйшмана готовы русским видеть, поляка Дзержинского, цыгана Шижиря, но не нас с вами! И Церковь… в кальвинисты перекрещиваются, к староверам примыкают, лишь бы не с чиновниками в рясах! Такое-то у них мнение о священнослужителях, понимаете?
– Земля и воля как есть, – прошептал репортёр, – без всякой политики, в самом первобытном понимании…