The Social Contract

Чем ближе к экватору (127), тем меньше надо людям для жизни. Они почти не едят мяса; рис, маис, кускус, сорго, хлеб из маниоковой муки (128) составляют обычную пищу. В Индии есть миллионы людей, прокормление которых не стоит и су в день. Даже в Европе мы видим заметную разницу, что до аппетита, между народами Севера и народами Юга. Испанец проживает неделю обедом немца. В странах, где люди более обжорливы, стремление к роскоши распространяется также на предметы питания. В Англии это проявляется за столом, ломящимся от мясных блюд; в Италии угощением служат сахар и цветы.
Роскошь в одежде представляет такие же различия. Там, где смены времен года быстры и резки, носят одежды лучшие и более простые; в странах, где одеваются лишь для украшения, в одеждах ищут больше блеска, чем пользы; сами одежды там - предмет роскоши. В Неаполе вы всегда увидите людей, прогуливающихся по Позилиппо (129) в расшитых золотом куртках, но без чулок. То же самое можно сказать о постройках, - когда не приходится бояться суровости погоды, все внимание уделяется внешнему великолепию. В Париже и Лондоне желают жить в тепле и с удобствами; в Мадриде есть великолепные салоны, но совсем нет окон, которые закрывались бы, а люди спят в крысиных норах.

Взгляды народа порождаются его государственным устройством. Хотя Закон
и не устанавливает нравы, но именно законодательство вызывает их к жизни:
когда законодательство слабеет, нравы вырождаются. Но тогда приговор
цензоров уже не может сделать того, чего не сделала сила законов.
Отсюда следует, что цензура может быть полезна для сохранения нравов,
но никогда - для их восстановления. Учреждайте Цензоров, пока законы в силе;
как только они потеряли силу - все безнадежно; ничто, основанное на законе,
больше не имеет силы, когда ее не имеют больше сами законы. Цензура
оберегает нравы, препятствуя порче мнений, сохраняет их правильность, мудро
прилагая их к обстоятельствам, иногда даже уточняет их, когда они еще
неопределенны.

Те, кто отличают нетерпимость гражданскую от нетерпимости
теологической, по-моему, ошибаются. Оба эти вида нетерпимости не отделимы
друг от друга. Невозможно жить в мире с людьми, которых считаешь проклятыми;
любить их, значило бы ненавидеть Бога, который их карает; безусловно
необходимо, чтобы они были обращены в нашу веру или чтобы они подверглись
преследованиям. Всюду, где допущена религиозная нетерпимость, невозможно,
чтобы она не имела никакого воздействия на то, что относится к гражданскому
порядку. А как только нетерпимость получает возможность такого воздействия,
суверен более не суверен, даже в земной жизни. С этих пор священнослужители,
это настоящие повелители, а короли суть лишь их чиновники.

Но я ошибаюсь, когда говорю "Христианская Республика": каждое из этих
слов исключает другое. Христианство проповедует лишь рабство и зависимость.
Его дух слишком благоприятен для тирании, чтобы она постоянно этим не
пользовалась. Истинные христиане созданы, чтобы быть рабами; они это знают,
и это их почти не тревожит; сия краткая жизнь имеет в их глазах слишком мало
цены.
Христианские войска превосходны, говорят нам. Я это отрицаю. Пусть мне
покажут таковые. Что до меня, то я вообще не знаю никаких христианских
войск. Мне приведут в пример Крестовые походы. Не вступая в споры о доблести
крестоносцев, замечу, что это вовсе не были христиане, это были солдаты
первосвященника; это были граждане церкви. Они сражались за ее духовную
страну, которую она неизвестно как превратила в земную. Строго говоря, это
опять сводится к язычеству. Поскольку Евангелие не устанавливает никакой
национальной религии, среди христиан невозможна священная война.