The Republic

Поистине справедливость была у нас чем-то в таком роде, но не в смысле внешних человеческих проявлений, а в смысле подлинно внутреннего воздействия на самого себя и на свои способности. Такой человек не позволит ни одному из имеющихся в его душе начал выполнять чужие задачи или досаждать друг другу взаимным вмешательством: он правильно отводит каждому из этих начал действительно то что им свойственно; он владеет собой, приводит себя в порядок и становится сам себе другом; он прилаживает друг к другу три начало своей души, совсем как три основных тона созвучия - высокий, низкий и средний, да и промежуточные тоны, если они там случаются: всё это он связует вместе и так из множества достигают собственного единства, рассудительности и слаженности. Таков он и в своих действиях, касаются ли они приобретения имущества, ухода за своим телом, государственных дел или же частных соглашений. Во всём этом он считает и называет справедливой и прекрасной ту деятельность  которая способствует сохранению указанного состояния, а мудростью - умение руководить такой деятельностью. Несправедливой деятельностью он считает ту  что нарушает всё это, а невежеством - мнения, ею руководящие.

Своим злейшим врагом они считают того, кто говорит им правду, а именно, что они пока не перестанут пьянствовать, наедаться, предаваться любовным утехам и праздности, им нисколько не помогут ни лекарства, ни прижигания, ни разрезы, а также заговоры, амулеты и тому подобное.
Тоже самое происходит в плохо управляемых государствах, где гражданам запрещается изменять государственное устройство в целом и такие попытки караются смертной казнью. А кто старается быть приятным и угождает гражданам, находящимся под таким управлением, лебезит перед ними, предупреждает их желания и горазд их исполнять, тот, выходит, будет хорошим человеком, мудрым в важнейших делах, и граждане будут оказывать ему почести.

-- Мне тоже кажется, что истинных мнений люди лишаются невольно.
-- Стало быть, это получается, когда людей обкрадывают, обольщают или насилуют? Обкраденными я называю тех, кто дал себя переубедить или забвчив: одних незаметным для них образом обкрадывает время, других -- словесные доводы. Подвергшихся насилию я называю тех, кого страдание или горе заставили изменить свое мнение. Обольщенными же тех, кто изменил своё мнение, завороженный удовольствиями или охваченный страхом перед чем-нибудь.
-- Все обманчивое, естественно, обольщает.

• Следующее: раз в душе имеются три начала, им, на мой взгляд, соответствуют три вида удовольствий, каждому началу свой. Точно так же подразделяются вожделения и власть над ними.
• Что ты имеешь в виду?
• Мы говорили, что одно начало - это то, посредством которого человек познает, другое - посредством которого он распаляется, третьему же, из-за его многообразия, мы не смогли подыскать какого-нибудь одного, присущего ему обозначения и потому назвали его по тому признаку, который в нем выражен наиболее резко.: мы нарекли его вожделением - из-за необычайной силы вожделения к еде, питью, любовным утехам и всему тому, что с ним связано. Сюда относится и среблолюбие, потому что для удовлетворения таких вожделений очень нужны деньги.

• Между тем, Адимант, тому, кто действительно направил свою мысль на бытие, уже недосуг смотреть вниз, на человеческую суету, и, борясь с людьми, преисполняться недоброжелательности и зависти. Видя и созерцая нечто стройное и вечно тождественное, не творящее несправедливости и от нее не страдающее, полное порядка и смысла, он этому подражает и как можно более ему уподобляется. Или ты думаешь, что есть некое средство не подражать тому, чем восхищаешься при общении?
• Это невозможно.
• Общаясь с божественным и упорядоченным, философ также становится упорядоченным и божественным, насколько это в человеческих силах. Оклеветать же можно всё на свете.

• Нет такого. На это-то я и сетую, что ни одно из нынешних государственных устройств недостойно натуры философа. Такая натура при них извращается и меняет свой облик. Подобно тому как иноземные семена, пересаженные на чужую им почву, теряют свою силу и приобретают свойство местных растений, так и подобные натуры в настоящее время не осуществляют своих возможностей, приобретая чуждый им склад. Но стоит такой натуре очутиться в государстве, превосходно устроенном, как и она сама, - вот тогда-то и обнаружится, что она и в самом деле божественна, всё же прочее - другие натуры и другие занятия - не более как человеческое.

• Так разве не будет уместно сказать в защиту нашего взгляда, что человек, имеющий прирожденную склонность к знанию, изо всех сил устремляется к подлинному бытию? Он не останавливается на множестве вещей, лишь кажущихся существующими, но непрестанно идет вперед, и страсть его не утихает до тех пор, пока он не коснется самого сущего каждой вещи тем в своей душе, чему подобает касаться таких вещей, а подобает это родственному их началу. Сблизившись посредством него и соединившись с подлинным бытием, породив ум и истину, он будет и познавать, и по истине жить, и питаться, и лишь таким образом избавится от бремени, но раньше - никак.