Reflections on Violence

Мятежное настроение, встречающееся в бедных классах, приобретает теперь оттенок злобной зависти. Наши демократические газеты искусно поддерживают это чувство, видя в этом лучший способ отупления и подчинения своей публики, — для этого они пользуются скандалами в богатом обществе и подталкивают читателей испытывать злорадство, узнавая о позоре в домах великих мира сего. С удивительным бесстыдством они утверждают, что служат делу строжайшей морали, которая якобы так же им дорога, как и благосостояние бедных классов и их свобода! Но, вероятно, единственной движущей силой этих поступков служит их собственная выгода.

Конечно, всегда можно мечтать об обществе, где любое такое самопожертвование стало бы бесполезно, а каждый индивид понял бы, что он ничего не приобретет от посягательства на свободу другого. Здесь либералы проявляют себя как неисправимые оптимисты и даже утописты. Тем временем либеральные общества в столкновениях с врагами выживают лишь благодаря жертвам, которые в определенные
моменты приносит часть их членов, — явление, недоступное для либеральной мысли и понятное только через
обращение к внешним по отношению к этой системе чувствам: преданности, самоотверженности, даже героизму. Словом, либеральные общества существуют благодаря некоей virtus ex machine, которую они заимствуют из старых способов мысли. Иначе говоря, либеральное общество не может быть только либеральным. Арифметика интересов, которую оно предполагает, чисто умозрительна. Фактически либерализм паразитирует на предшествовавших ему обществах.

Марксизм отвергает все утопические предположения о будущем, и важность этого трудно переоценить. Профессор Брентано из Мюнхена рассказывает, что в 1869 году Маркс писал другу Бизли, автору статьи о будущем рабочего класса, что до сих пор он считал его единственным английским революционером, а теперь видит в нем реакционера, поскольку, говорит Маркс, «кто составляет программу будущего,  тот реакционер» . Маркс был убежден, что пролетариату нужно не исполнять уроки ученых изобретателей социальных фантазий, а просто следовать за самим капитализмом. Не нужно никаких программ будущего — все программы воплощаются на производстве. Идее технологической непрерывности подчинена вся марксистская мысль.

Ницше, как известно, превозносил моральные ценности, созданные господами — высшим классом воинов, которые в походах пользуются полной свободой от всякого общественного принуждения, возвращаясь к звериной простоте сознания и становясь торжествующими чудовищами, подобными «похотливо блуждающей в поисках добычи и победы белокурой бестии», причем «этой скрытой основе время от времени потребна разрядка, зверь должен наново выходить наружу».

Именно о гомеровских героях стоит задуматься, чтобы понять, что хотел сказать Ницше современникам.  «Перикл говорит...: «Ко всем странам и морям проложила себе путь наша смелость, всюду воздвигая себе непреходящие памятники в хорошем и плохом».

К героям легенд, к греческой истории применимо все, что удивляет его в «этой смелости благородных рас, безумной, абсурдной, внезапной в своих проявлениях... их равнодушии и презрении к безопасности, телу, жизни, удобствам».

Именно на тип воина классической Греции намекает Ницше, когда пишет: «Предпосылкой рыцарски-аристократических суждений ценности выступает мощная телесность, цветущее, богатое, даже бьющее через край здоровье, включая и то, что обусловливает его сохранность, — войну, авантюру, охоту, танец, турниры и вообще все, что содержит в себе сильную, свободную, радостную активность».

У войны есть другая сторона, в которой нет ничего благородного и на которую всегда указывают пацифисты.

Война уже не служит самоцелью, а должна удовлетворять честолюбие политических деятелей.

Войны ведут на чужой территории ради быстрого получения больших материальных выгод. Кроме того, победа должна доставить тем, кто управлял страной в минуту успеха, такой перевес, который позволит им расточать милости своим приверженцам.

Наконец, победа должна настолько опьянить граждан, чтобы они не могли здраво оценить те жертвы, которых от них требуют, и увлеклись радужными образами будущего.

Из-за такого состояния умов народ легко позволяет правительству чрезмерно укрепить власть, так что всякое внешнее завоевание обыкновенно влечет за собой завоевание внутреннее, осуществляемое теми, в чьих руках находится власть.

Простое логическое рассуждение здесь бессильно потому, что сущностью искусства является загадка, нюансы, неопределенность; чем правильнее выстроено рассуждение, тем более способно оно уничтожить все достоинства шедевра, низводя его до уровня заурядного академического продукта.

Это первичное рассмотрение трех наиболее выдающихся произведений человеческого духа наводит нас на мысль, что во всяком сложном целом надо отличать ясную область от области темной и что эта последняя, может быть, и есть самая важная.

Люди посредственные заблуждаются, полагая, что с распространением просвещения она должна исчезнуть и что все в конце концов опустится на уровень «мелкой науки».

Это заблуждение особенно оскорбляет искусство и, в частности, современную живопись, которая все более выражает сочетания таких оттенков, на какие раньше не стали бы обращать внимания ввиду их изменчивости, а значит, и трудности их словесного выражения.

Великая заслуга импрессионистов в том, что они сумели выразить эти нюансы по средством живописи; однако некоторые из них вскоре вернулись к академическим приемам, и тогда возникло постыдное несоответствие их произведений тем целями, которые они якобы все еще ставили.

В устах мнимых представителей пролетариата все социалистические формулы утрачивают реальный смысл. Классовая борьба — основополагающий принцип, но она должна быть подчинена национальной солидарности.

Интернационализм — догмат веры, во имя которого даже самые умеренные из них готовы приносить торжественные клятвы, но патриотизм тоже налагает на них священные обязанности.

Освобождение трудящихся должно быть делом самих трудящихся, как это ежедневно сообщается в печати, но истинное их освобождение состоит в том, чтобы голосовать за профессиональных политиков, давая последним возможность устроиться и подчиняясь им, как своим господам.

Наконец, государство должно исчезнуть, и никто не станет оспаривать по этому вопросу Энгельса, но оно исчезнет в отдаленном будущем, а пока оно не наступило, государством можно пользоваться, урывая лакомые кусочки для политиков, лучший же способ уничтожения государства состоит в настоящее время в его усилении то есть в прыжке из огня да в полымя. И так далее, и тому подобное.

Подобными противоречивыми, смешными и шарлатанскими высказываниями, которыми изобилует парламентская болтовня наших великих людей, можно было бы заполнить не один том. Этих людей ничто не смущает, и они умеют сочетать в напыщенных, запальчивых и туманных речах крайности непримиримости и оппортунизма.

Один знаток социализма как-то заявил, что искусство примирять противоречия при помощи галиматьи - самый очевидный результат, который он извлек из чтения Маркса. Я признаю, что совершенно ничего не смыслю в этих сложных вопросах, да и не стремлюсь принадлежать к числу тех, кого политики удостаивают громкого титула ученых, — но все же сильно сомневаюсь, что в этом и заключается сущность марксистской философии.

Трусость буржуазии очень сходна с трусостью английской либеральной партии, которая на каждом шагу выражает полное доверие к международному суду: суд почти всегда выносит решения, разорительные для Англии, но эти добрые люди предпочитают платить и даже рисковать будущим своей страны, лишь бы только не испытывать ужасов войны. У английской либеральной партии всегда на устах словечко «справедливость» в точности как и у нашей буржуазии. Интересно было бы задуматься: не основывается ли вся высокая мораль великих современных мыслителей на упадке чувства чести?

Все старые христианские авторы сходятся во мнении, что новая религия никак не улучшила положение в мире: народ продолжали угнетать, как и в прошлом, продажность властей, насилие, всевозможные бедствия. Это стало огромным разочарованием для Отцов Церкви: в эпоху гонений христиане верили, что, как только империя прекратит гонения за веру, Бог осыплет Рим милостями, но вот империя христианизирована, епископы становятся первыми лицами в государстве, однако ничто не изменилось к лучшему.

Еще большее отчаяние вызывало то обстоятельство, что дурные нравы, которые так часто обличались как следствие идолопоклонства, были усвоены сторонниками Христа.

Вместо того чтобы осуществить глубинные преобразования светского мира, Церковь сама развратилась под его влиянием и переняла черты имперской администрации, а раздиравшие ее ереси происходили больше от жажды власти, чем от религиозных причин.

В настоящее время парламентские социалисты уже не помышляют о восстании, а если иногда еще говорят о нем, то лишь для того, чтобы придать себе внушительный вид.

Они учат, что на смену ружью пришел избирательный бюллетень, но изменение способа завоевания власти необязательно сопряжено с переменой чувств. Литература по вопросам выборов, похоже, вдохновляется чисто демагогическими приемами социализм обращается ко всем недовольным, совершенно не интересуясь, какое место они занимают в мире производства.

В обществе столь сложном и столь подверженном экономическим потрясениям, как наше, в каждом классе находится огромное количество недовольных — вот почему социалисты нередко обнаруживаются там, где, казалось бы, встретить их труднее всего.

У парламентского социализма столько же наречий, сколько и различных категорий сторонников; он обращается к рабочим, мелким собственникам, крестьянам; вопреки Энгельсу, он занимается фермерами; он то патриотичен, то яростно выступает против армии.

Никакое противоречие не останавливает его — опыт показал, что во время избирательной кампании возможно сплотить силы, которые по марксистским представлениям должны быть враждебны друг другу.

Впрочем, разве депутат не может оказывать услуги своим избирателям, каково бы ни было их экономическое положение?

Тем более я обречен никогда не становиться человеком школы; но разве это такое уж большое несчастье? Ученики почти всегда оказывали пагубное влияние на мысль того, кого они называли своим наставником и кто зачастую чувствовал себя обязанным соответствовать их ожиданиям.

Когда юные энтузиасты превратили Маркса в главу своей секты, то для него это, несомненно, стало подлинной катастрофой: Маркс сделал бы гораздо больше полезного, если бы не был рабом марксистов.

Многие насмехались над методом Гегеля, воображавшего, что человечество с самого своего возникновения шло к тому, чтобы породить гегелевскую философию — конечную точку развития человеческого духа.

Подобные иллюзии встречаются в той или иной мере у всех людей школы: ученики требуют от наставников, чтобы те положили конец эпохе сомнений и представили окончательные решения.

У меня нет ни малейшей склонности выполнять подобную работу: всякий раз, как я приступал к рассмотрению какого-нибудь вопроса, я обнаруживал, что мои искания приводят к постановке новых проблем, вызывающих тем большее смятение, чем дальше я продвигаюсь в своих исследованиях.

Но, может быть, заниматься философией как раз и означает вести разведку в тех безднах, между которых с лунатической безмятежностью петляет по проторенной дорожке заурядное.

Мои устремления направлены на то, чтобы хоть иногда пробуждать призвание. Вероятно, в душе каждого человека скрывается под пеплом метафизический очаг, которому тем более угрожает затухание, что ум слепо принимает большую массу готовых доктрин; пробуждает же человека тот, кто стряхивает этот пепел и раздувает пламя.

Вы помните, что Бергсон писал о безличном, шаблонном об общем достоянии, которое содержит в себе наставление, обращенное к ученикам, нуждающимся в знаниях для практической жизни. Ученик больше доверяет передаваемым ему формулировкам и, следовательно, легче их заучивает, если полагает, что их разделяет большинство, — таким образом из его ума устраняют всякий интерес к метафизике, приучая его не стремиться к самостоятельному познанию; часто он доходит до того, что считает достоинством отсутствие малейшей изобретательности.

Я не преподаватель, не популяризатор и не кандидат в руководители партии; я самоучка, предлагающий вниманию нескольких людей тетради, послужившие моему собственному образованию. Вот почему правила искусства меня никогда особенно не интересовали.

Двадцать лет я старался освободиться от того, что помнил из лет учения; я читал книги из чистой любознательности - не столько ради образования, сколько ради очищения памяти от навязанных ей представлений. Последние же лет пятнадцать я серьезно занимаюсь своим образованием но я никогда не находил людей, которые преподавали бы мне то, что и хотел бы знать, поэтому мне пришлось стать своим собственным наставником и, так сказать, давать са- мому себе уроки.

Я надиктовываю для себя тетради, где излагаю свои мысли в той форме, в какой они возникают, по три-четыре раза возвращаюсь к одному и тому же вопросу, постепенно развертывая мысль, а иногда и совершенно ее видоизменяя.

Останавливаюсь я тогда, когда полностью исчерпаю запас замечаний, родившихся из размышлений над недавно прочитанным. Эта работа чрезвычайно кропотлива, поэтому в своих рассуждениях я предпочитаю отталкиваться от книг, написанных хорошими авторами, - так мне легче сохранить стройность мысли, чем когда в моем распоряжении есть лишь мои собственные силы.

Другой источник любви Сореля к насилию, по-моему, следует искать в эстетическом экзистенциальном чувстве, которое заставляло его, как и многих интеллектуалов, ненавидеть буржуа, буржуазный образ жизни и, главное, образ мысли.

Причина того, что на протяжении истории среди интеллектуалов находилось так мало защитников демократии и так много ее ярых противников, в том, что демократия это в полном смысле слова компромиссная политическая форма, то есть нечто интеллектуально незавершенное и эстетически приблизительное.