Цитаты из книги Bird by Bird: Some Instructions on Writing and Life

Мой друг, состоявший в обществе анонимных алкоголиков, рассказывал историю про жену запойного пьяницы: каждую ночь он отрубался на газоне перед их крыльцом, и отчаявшаяся женщина перед рассветом втаскивала его в дом, чтобы не увидели соседи. Но как-то раз после заседания общества к ней подошла темнокожая старушка родом из южных штатов и сказала: «Деточка, да оставляй ты его там, где пристроит Господь!» И вот я медленно, очень медленно учусь делать именно это в творчестве — и еще медленней в повседневной жизни.

, мышцы вокруг нее сокращаются, чтобы защитить раневую поверхность от новых повреждений и инфекции. Надо разработать эти мышцы, иначе они не расслабятся. В итоге моя лучшая подруга Пэмми пошла и купила мне жвачку. С великой подозрительностью и скепсисом я начала жевать. Сначала мне как будто обожгло горло кислотой, но через несколько минут боль исчезла. Совсем. Наверное, что-то похожее происходит с мышцами нашей души. Они сокращаются вокруг раны: давней детской боли, взрослых потерь и разочарований — чтобы нас снова не ударили по тому же месту, чтобы туда не попало ничего вредного. Поэтому раны не могут зажить до конца. Перфекционизм и есть такое сокращение мышц. Иногда мы и сами не знаем о наличии раны и работе защитных механизмов, но они все равно сковывают нас. Из-за них мы живем и пишем настороженно, с оглядкой. Мы все время пытаемся отойти в сторонку, никак не можем жить свободно и полно, будто прыгнуть в море голышом. Как же нам вырваться на волю?

Нам часто кажется, будто мы не пишем, а рвем зубы, — даже тем из нас, чьи тексты славятся особой легкостью и естественностью. Нужные слова и фразы крайне редко льются из нас потоком. Правда, Мюриел Спарк[20] утверждала, что ей как будто Господь диктует каждое утро. Видимо, сама она при этом сидела, воткнув наушники в этот Божий диктофон, и молотила пальцами по клавиатуре, блаженно напевая. Но в таких заявлениях есть что-то хвастливое и злорадное; человеку, который их делает, невольно начинаешь желать неприятностей.

Тридцать лет назад мой старший брат — тогда ему было десять — бился над школьным заданием, которое должен был сдать на следующий день. Им велели описать наших местных птиц; изначально на все отводилось три месяца, но брат ничего не успел. И вот он, чуть не плача, сидел за кухонным столом у нас дома в Болинасе, весь обложенный альбомами, карандашами и непрочитанными книгами про птиц. Объем работы парализовал его. Тогда пришел папа, сел рядом с ним, обнял и сказал: «Птицу за птицей, друг. Описывай птицу за птицей».

Хочешь правду? Думаешь, мы все в сговоре? Мы, друзья и родные, нарочно тебя пытаем под стать врагам? Вместе казни выдумываем все новые? Да, нарочно. Да, вместе. По четвергам. Только, знай, и мечтаем, как нам опять растравить тебе душу, да посильнее, да подольше, да побольнее, вымотать аж до стона. Нервы истрепать: ни к сердцу прижать, ни к черту послать, ни пустить уже на все стороны. Так вот и живем: мучим, а потом сядем и планируем заново. Вот тебе, дружок, и четверг пришел. Вот такая теория заговора.

Когда распахиваешь душу навстречу Богу, обычно думаешь, что Господь войдёт, осмотрится, решит, что душу надо слегка прибрать, подремонтировать, обставить как следует - а так ничего, жить можно. И вот несколько месяцев сидишь и радуешься, что у тебя теперь Бог в душе, и жизнь прекрасна. Потом смотришь в окно, а там - бульдозеры: оказывается, Господь решил, что у тебя все прогнило до основания. Придётся снести и отстроить заново. Именно так бывает, когда даёшь кому-нибудь прочитать свой роман. Вроде человеку и понравилось, только все надо переделать - а может, и начать с нуля.