Цитаты из книги Autobiography of Mark Twain

Стедмен был прекрасный человек. Олдрич был прекрасный человек. В чем же дело? Они были тщеславны. Если сложить тщеславие того и другого, в сумме будет мое тщеславие, а дальше идти уже некуда, если оставаться в пределах реальности.

- Мне об этом человеке ничего не известно. То есть... известны две вещи: первое, что он никогда не сидел в тюрьме, а второе (помолчав, почти с грустью) - неизвестно, почему он не сидел.

Человек не мог всецело себя уважать, пока не убил либо не покалечил кого-нибудь на дуэли или не был убит либо покалечен сам

Его ответ у меня затерялся, лучше бы я позволил себе затерять какого-нибудь своего дядю. Их у меня избыток, причем многие из них не представляют для меня никакой реальной ценности, а то письмо было единственным и бесценным, неизмеримо важнее всякого дядьства.

перед этим объехал большой остров (Гавайи) верхом на лошади и натер седлом столько мозолей, что если бы они облагались пошлиной, я бы разорился

Я люблю критику, но она должна исходить от меня.

Нетерпимость - это все для себя и ничего для других... Такова основа человеческой натуры, и имя ей - эгоизм.

Жаль, что столько хороших вещей на свете пропадает даром только потому, что они вредны для здоровья.

Когда-то, когда дети были маленькими, у нас была очень черная кошка по кличке Сатана, и у Сатаны был маленький черный отпрыск по кличке Грех.

Во Флоренции в 1904 году я открыл наконец истинный способ как писать автобиографию. Не выбирай, чтобы начать её, какое-либо определенное время своей жизни; броди по жизни как вздумается; веди рассказ только о том, что интересует тебя сейчас, в эту минуту; прерывай рассказ, как только интерес к нему начинает слабеть, и берись за новую, более интересную тему, которая пришла только что в голову. И еще: пусть этот рассказ будет одновременно автобиографией и дневником.

Мы погрузили наши жаждущие души в живительное вино прошлого, трогательного прошлого, прекрасного прошлого, дорогого и оплакиваемого прошлого. Мы произносили имена, которые не слетали с наших губ пятьдесят лет, и они казались нам музыкой; трепетными руками мы извлекали из могил наших мёртвых, товарищей нашей юности, и обласкивали их нашей речью.

В руке у него была свеча, а халат составлял все его одеяние - если не считать выражения неприязни на лице, которое было таким сильным и обширным, что распространялось вниз до самых стоп и почти затмевало халат.

Он всегда радовался наперед, так уж он был устроен. Он никогда не мог дождаться события, а всегда должен был слепить его из грёз и наслаждаться им заранее. Поэтому иногда, когда событие происходило, оказывалось, что оно не так хорошо, как рисовалось ему в воображении, и таким образом он упускал всю выгоду, лишаясь воображаемого события и не позволяя осуществиться реальному.

Люди, которые считают, что нет такого понятия, как везение или невезение, имеют право на собственное мнение, хотя, я думаю, их следовало бы за это расстрелять.

Мы обычно мстим за свои недостатки кому-то другому, когда для этого есть подходящее оправдание.

У моей матери было со мной немало хлопот, но, мне кажется, ей это нравилось. У нее совсем не было хлопот с моим братом Генри, который был двумя годами моложе, и я думаю, что ничем не нарушаемое однообразие его правильности, правдивости и послушания были бы для нее бременем, если бы не разнообразие, которое вносил я. Я был тонизирующим средством. Я был для нее ценен.

Мать баловала его с колыбели и стояла между ним и такими неудобствами, как обязанности, учеба, работа, ответственность и т.д.

То и дело у нас с Килером случалось какое-нибудь лёгкое маленькое приключение, но ни одного такого, которое не забывалось бы без особых усилий.