Born Under a Million Shadows

Представь себе, что кто-нибудь, мужчина или женщина, говорит, что любит тебя. Как ты можешь быть уверен, что человек не просто произносит это слово, а любит на самом деле7 Нужно смотреть ему в глаза, долго смотреть, не отрываясь, и тогда можно почувствовать сердцем, правду тебе говорят или нет.

Владея знанием, человек владеет силой - силой принимать осознанные решения, силой отличать правду от лжи и силой строить свою судьбу. Он сильнее невежды, который только и может, что слепо принять учение, навязанное ему другим.

Когда имеешь читать и писать, самостоятельно добираться до сути, Божью правду увидеть куда легче.

У нас в Афганистане есть пословица: «Сегодня перед тобой друг. Завтра — брат».

Дело в том, Фавад, что Хаджи и Джорджия - два человека, которые полюбили друг друга в неправильное время и в неправильном месте. И сейчас перед ними стоит один-единственный вопрос: что делать дальше?

Порой, когда у тебя вообще ничего нет, единственное, что остается, — это сохранять достоинство.

Но даже это у тебя могут отнять какие-то несколько слов — если не остережешься.

истинная реальность Афганистана - это боль и смерть, которые здесь так или иначе коснулись каждого. Война — то с русскими, то с моджахедами, то с талибами - отнимала у нас отцов и братьев; ее отголоски продолжают отнимать у нас детей, а ее последствия сделали нас нищими.

Учитывая, что любовь еще и слепа, хотелось бы понять, отчего люди тратят на нее столько сил...

— Все мы знаем, что такое страдать, — сказала она тихо. — Ведь мы живем в Афганистане.

Мы, афганцы, дней рождения не отмечаем, запоминаем только победы и смерть.

«Немного покоя», – сказал доктор Хьюго, и теперь-то уж я был уверен, на все сто процентов, что он дерьмово разбирался в дерьме – особенно в том дерьме, которое через каждые пятнадцать минут лилось из моей попы, словно из нее выдернули пробку.

Мы в свое время воевали, потому что хотели видеть победу – а не смотреть, как наши проклятые ноги пролетают мимо наших же проклятых ушей.

Зима, как и лето, – такое время года, приходу которого поначалу очень радуешься. А потом – может быть, как раз из-за этой радости – оно не желает уходить и тянется, тянется, тянется, злоупотребляя гостеприимством хозяев до тех пор, пока те не начинают денно и нощно молиться об его уходе.

– Печально, – сказал я, подумав о двух стариках, которые пережили русскую оккупацию, гражданскую войну и гнет талибов для того, чтобы умереть в собственном дерьме.

Когда асфальт кончился и началось каменное крошево, нас начало трясти в автомобиле, как двух пчел в кувшине.

Меня совершенно зачаровали ее руки в плену бесчисленных колец – узких золотых долин, осажденных горами плоти. Похоже, снять их было невозможно никоим образом, и мне представилось, что они останутся на ее руках до того дня, пока она не умрет или кто-нибудь не отрежет ей пальцы – талибы, например, если вдруг вернутся.

Мэй и Джорджия пообещали ей заботиться обо мне и дали слово, что проследят не только за тем, чтобы я исправно мылся, читал молитвы и делал домашние задания, но и за Джеймсом, – и, если тот будет подавать дурной пример, выгонят его из дома.

Воды, которую дала ей Мэй, хватило бы утопить верблюда

Недавно нам в школе задали выучить стихотворение, и мы со Спанди поразмышляли над ним некоторое время, но, сколько ни старались найти причину полюбить поэзию так сильно, как любят ее наши знакомые взрослые мужчины, пришли все же к выводу, что стихи – чушь, и пишут их гомики. А гомиков мы терпеть не могли. Как и стихи, особенно написанные гомиками.

Достаточно взглянуть на наш возлюбленный Афганистан – страну, которая ничего нам не дает, кроме смерти и страданий, и все же мы плачем над ее красотой и слагаем песни о ее бессердечии, как томящиеся от любви подростки. Мы прощаем ей все, и мне кажется, для Джорджии Хаджи Хан был ее Афганистаном.