Bel-ami

Кто-то взял его под руку. Это был Норбер де Варен. С безучастным и усталым видом старый поэт выставлял напоказ свои сальные волосы и поношенный фрак.

— Это у них называется весельем, — заметил он. — Сейчас начнутся танцы, потом все лягут слать, — девочки останутся довольны.

Чего вы ждете? Любви? Еще несколько поцелуев – и вы утратите способность ею наслаждаться. Чего еще? Денег? Для чего? Чтобы покупать женщин? Завидная доля! Чтобы объедаться, жиреть и кричать напролет целые ночи от припадков подагры? Еще чего? Славы? К чему она, когда уже ушла любовь? Ну а что же после всего этого? В конце концов всегда смерть.

"В наше время, дорогой мой, когда наблюдаешь за политической игрой, надо говорить не «ищите женщину», а «ищите выгоду». "

Сильные люди, так или иначе, всегда добиваются своего.

— Дорогая моя, на свете вечной любви не бывает, — начал он. — Люди сходятся, а затем расстаются. Но если это затягивается, как у нас, тогда это становится тяжкой обузой. Я больше не могу. Говорю тебе откровенно.

Надо уметь производить впечатление, а вовсе не просить.

Пью за победу духовного начала над миллионами, - поклонившись ему, провозгласил Норбер и более мягким тоном прибавил: - Не то чтобы они мешали мне в чужих карманах, и я вовсе не завидую их обладателям, - я протестую из принципа.

Нескромные мысли, осаждавшие молодую женщину, заставили ее слегка покраснеть.

— Мой милый ученик! — сказала Мадлена. — Поверьте моему опыту, моему большому опыту. Поцелуи в вагоне ничего не стоят. Они портят аппетит.

Покраснев еще больше, она прошептала:

— Недозрелый колос не жнут.

Никогда не нужно вмешиваться в чужие дела. Надо предоставить людям поступать, как им подсказывает совесть.

Журналист, как жена Цезаря, должен быть вне подозрений.

- Вы в трауре? - спросила Мадлена.

• И да и нет, - печально ответила она. - Все мои близкие живы. Но я уже в таком возрасте, когда носят траур по собственной жизни.

За что ухватиться? Кому излить свою скорбь? Во что нам верить?
Религии - все до одной - нелепы: их мораль рассчитана на детей, их обещания эгоистичны и чудовищно глупы.
Одна лишь смерть несомненна.

А если, друг мой, нет любви в книгах, – нет ее и в жизни. Вы создавали идеалы, и они верили в ваши создания. Теперь вы только изобразители правдивой действительности, и вслед за вами и они уверовали в пошлость жизни.

Слова любви всегда одинаковы, — все зависит от того, из чьих уст они исходят.

— До чего нелепо устроен мир!

Наступило молчание. Наконец одна из дам нарушила его. Она заявила, что стало очень холодно, но всё же недостаточно холодно для того, чтобы прекратилась эпидемия брюшного тифа и чтобы можно было кататься на коньках. И тут все дамы сочли долгом высказать свое мнение о наступивших в Париже морозах, а также о том, какое время года лучше, и привели при этом все те банальные доводы, которые оседают в головах, словно пыль в комнатах.

Ни с чем нельзя сравнить радость первого рукопожатия, когда одна рука спрашивает: "Вы меня любите?", а другая отвечает: " Да, я люблю тебя".

Женщины, которых ласкают мало, неумело или редко, живут, мучимые тысячами жалких забот, тщеславием, жаждой денег, всякими случайностями, причиняющими столько огорчений. Женщины, ласкаемые досыта, ни в чем не нуждаются, ничего не желают, ни о чем не сожалеют… ибо сладострастие заменяет им все, исцеляет от всего, утешает во всем!

Эгоизм - это все. Но эгоизм, алчущий богатства и славы, выше эгоизма, алчущего любви и женских ласк.

Сколько грусти в
этом глубоком молчании комнаты, где ты живешь один! Не только твое тело,
но и душу окутывает тишина, и, чуть скрипнет стул, ты уже весь дрожишь,
ибо каждый звук в этом мрачном жилище кажется неожиданным.