My Policeman

Никто не взглянул в нашу сторону, даже когда я взял Тома за руку и повёл сквозь толпы туристов на мосту Риальто. Однажды днём мы попали из летней суеты в сладкую прохладу церкви Санта-Мария-деи-Мираколи. Что мне всегда нравилось в этом месте, так это его бледность. С его пастельно-серыми, розовыми и белыми мраморными стенами и полом храм Мираколи мог быть сделан из сахара. Мы вместе сели на переднюю скамью. Совершенно одни. И мы поцеловались. Там, в присутствии всех святых и ангелов, мы поцеловались. Я посмотрел на алтарь с изображением чудотворной Богородицы — словно утопленник, вернувшийся к жизни, — и сказал: «Мы должны здесь жить». После всего двух дней возможностей Венеции я сказал: «Мы должны жить здесь». И Том ответил: «Мы должны полететь на Луну». Но он улыбался.

Ты прислал открытку из Венеции. И это не была фотография одного из классических видов площади Сан-Марко или моста Риальто. В поле зрения не было ни канала, ни гондольера. Ты прислал мне репродукцию сцены из цикла Карпаччо “Легенда о святой Урсуле“: прибытие английских послов — карточку с изображением двух молодых людей в колготках томатного цвета и куртках с меховыми воротниками, облокотившихся на перила; с экстравагантными кудряшками, закрывающими плечи, и сидящего у одного из них на руке сапсана*. Меня поразило, что эта пара была одновременно и наблюдателями, и позëрами: наблюдающими и, несомненно, осознающими, что за ними также наблюдают. На обороте ты написал: “Этот художник дал своё имя ломтикам холодной говядины, которые тут едят. Грубые, волнующе красные, тонкие, как кожа. Венеция слишком прекрасна, чтобы её можно было описать. Патрик“. Ниже Том приписал: “Путешествие долгое, но всё в порядке. Отличное место. Скучаю по тебе. Том“. Ты рассказал всё, а Том — абсолютно ничего