Цитаты из книги Hag-Seed

Он не чурался безвкусицы в своих постановках, но безвкусица безвкусице рознь.

В мире искусства все очень непросто, театральная жизнь больно бьет по самолюбию. Слишком много отказов, разочарований, провалов. Чтобы выжить в театре, нужно иметь стальную кожу, железное сердце, несгибаемую силу воли и тигриную хватку, причем для женщины это верно вдвойне.

Анна-Мария и Чудо-Мальчик безукоризненно отрепетировали свои сцены. Она восторженна, девственна и непосредственна, он влюблен и трепещет. Он влюблен и трепещет не только на сцене, но Анна-Мария старательно этого не замечает. С самого начала она выбрала роль матери-воспитательницы, направленную на инспирацию сыновней любви, а не страстного вожделения в коллегах-актерах.

Кажется, она находит его забавным. Это хорошо, говорит он себе. Смешной старый чудак в данном случае – выигрышное амплуа.

Настроение меняется. Все постепенно налаживается. Когда с головой уходишь в заботы, это всегда помогает.

Конечно, они не специально. Они не хотели его задеть. Они не могут ничего знать. О нем, о его больной совести, о самобичевании, о неизбывной печали.

Осторожнее, говорит он себе. Не раскисай. У Просперо всегда все под контролем. Более или менее.

– А я не согласен, – говорит меннонит Крампус. – Не хочу быть королем. Он только ноет и стонет. Я хочу быть Калибаном.

– Я режиссер, и последнее слово за мной. Может быть, вы получите не те роли, какие хотите, но такова жизнь. Никаких возражений не принимается. Никакого давления, никаких уговоров. Театр не республика. Это монархия. – Кажется, вы говорили, что мы команда, – угрюмо произносит ЗакраЛось. – Да, вы команда, – говорит Феликс. – Но я режиссер, а режиссер – царь и бог. Мое решение окончательное и обжалованию не подлежит. Опытные актеры об этом знают, да? Ветераны молча кивают.

– Положите, пожалуйста, сумку на ленту и пройдите под рамкой. Что у вас в сумке? Что-то острое? – Вязальные спицы, – говорит Анна-Мария. Феликс ошеломлен. В его представлении вязание и Анна-Мария – вещи несовместимые. Но Дилан и Мэдисон снисходительно улыбаются: женские штучки. – Прошу прощения, мэм, но спицы придется оставить здесь, – говорит Дилан. – О господи, – говорит Анна-Мария. – Я что, завяжу кого-нибудь до смерти?

– Мрачное место, – говорит она. – Да, это тюрьма, – отвечает он. – Хотя «не из решетки или стен темница состоит». Но они создают ощущение запертой клетки. – Это из какой пьесы? – спрашивает Анна-Мария. – Не из пьесы, – говорит он. – Из стихотворения. Человек, который его написал, сам сидел в тюрьме. Выбрал не ту партию в политическом конфликте. В «Буре» говорится: «Ведь мысль свободна», – но, к сожалению, только в песне, исполняемой тремя глупцами.

– Я непременно прислушаюсь к вашим советам. – Феликс галантно склоняет голову. – Мисс Само Совершенство.

— Вы же знаете, как бывает с молоденькими девицами… как только на горизонте появится молодой, рьяный жеребец, обожаемый папенька сразу забыт.

– Вы пытаетесь мне на что-то намекнуть? – говорит Анна-Мария. – Предупрежден – значит вооружен, – ответил Феликс. – Этот парень даже статую королевы Виктории уговорит снять панталоны. Вдруг он захочет, чтобы ты стала его подругой, ждала его из заключения, приносила ему передачи… кто знает? С ним лучше не связываться. Возможно, он уже женат. И даже на нескольких женщинах, – добавляет он для пущего эффекта.

— Это не преступления. Это статьи, по которым они осуждены. Они не преступники, а осужденные. Это разные вещи. Мы не знаем, что они сделали на самом деле и справедливо ли их осудили.

– Как продвигается роль? – интересуется он. – Я помню все реплики, – отвечает она. – Они у меня в голове. Ждали своего часа. Во тьме былого, в пропасти времен.

По сложившейся театральной традиции Миранда всегда носит белое. В крайнем случае – бежевое.

Как они будут одеты? Черные лыжные маски? Или они слишком похожи на балаклавы грабителей и террористов? Ну и пусть, думает он, так даже лучше: страх хорошо мотивирует. Хорошо – не то слово.

Не считает себя нарушителем закона, поскольку в самой правовой системе царит беззаконие.

В прошлой жизни, когда Феликс работал на фестивале, он был известен как человек откровенно эпатажный. Теперь, уже задним числом, он соглашался, что иногда перебарщивал с оригинальностью. Сказать по правде, он перебарщивал постоянно; это был его фирменный стиль – доводить все до крайностей на грани скандала. А то и за гранью.