I Know Why The Caged Bird Sings

Все привходящие обстоятельства были за то, что этих рассказчиков, родившихся чернокожими мужчинами до начала двадцатого столетия, должно было перемолоть в никому не нужную пыль. Вместо этого они пустили в ход свою смекалку, чтобы взломать двери отверженности, и не только разбогатели, но и смогли по ходу дела сквитаться с обидчиками.
Я не в состоянии была видеть в них преступников, не могла не гордиться их достижениями.
Этика в обществе определяется его потребностями, а в афроамериканских гетто героем становится становится человек, которому его страна предлагает одни лишь крошки со стола, а он благодаря живому уму и отваге устраивает себе Лукуллов пир.

Меня изумляло, что Генри способен после случившегося произнести свою речь — как-будто нам дан хоть какой-то выбор.
Я слушала с закрытыми глазами, мысленно возражая после каждой фразы; потом вдруг повисла пауза — в переполненном зале она всегда говорит о том, что случилось нечто непредвиденное. Я подняла глаза и увидела, как Генри Рид, благовоспитанный, вышколенный отличник, повернулся спиной к залу, а лицом — к нам (городым выпускникам 1940 года) и запел, почти речитативом:

Возвысим же голоса,
Пусть землю и небеса
Свободы песнь облетает...

Эти стихи сочинил Джеймс Уэлдон Джонсон. Эту музыку написал Джон Розамонда Джонсон. Это негритянский национальный гимн. Мы тоже запели по привычке.
Наши отцы и матери поднялись в затемненном зале и подхватили гимн, призывавший к действию. Учительница начальной школы вывела малышей на сцену, лютики, маргаритки и зайчики, отбивая ритм, тоже вступили, как могли:

Путь наш был каменист,
Бича мы слышали свист,
Лелея надежду, которой давно лишились,
И все же мы добрели
От дальнего края земли
Туда, куда наши отцы от века стремились.

Все знакомые мне дети выучивали эту песню одновременно с алфавитом и "Любит малышей Иисус". Но лично я раньше её никогда не слышала. Никогда не слышала этих слов, хотя пела их тысячу раз. Никогда не думала, что они имеют ко мне какое-то отношение.
С другой стороны, слова Патрика Генри когда-то произвели на меня такое впечатление, что я в своё время вытянулась во весь рост и, затрепетав, произнесла:
— Не знаю, какой путь выберут для себя другие, но что до меня, дай мне свободу или дай мне смерть.
И вот — по сути, впервые — для меня прозвучало:

Мы прошли по путям, слез потоком омытым,
Мы прошли по стезям, кровью павших залитым.

Отзвуки песни ещё не умолкли, а Генри Рид склонил голову, произнес: "Благодарю вас" и вернулся на своё место. По многим лицам катились слёзы, никто их не стыдился, не утирал.
Мы снова одержали верх. Это неизменное "снова". Мы выжили. В глубинах хладно и темно, но яркое солнце вливалось нам в души. Я теперь была не просто одной из гордых выпускниц 1940 года, я была гордой представительницей прекрасной, дивной негритянской расы.
О прославленные и безвестные чернокожие поэты, сколько раз ваша воплощенная в слова боль укрепляла наш дух? Кто способен сосчитать, сколько одиноких ночей скрасили ваши песни, сколько голодных воспрянули духом, услышав ваши слова?
Если бы мы были из тех народов, что любят делиться своими тайнами, мы возводили бы монументы и совершали жертвоприношения в память наших поэтов — однако рабство излечило нас от этой слабости. Достаточно, впрочем, сказать вслух, что наше выживание всегда находилось в прямой зависимости от красноречия наших поэтов (включая сюда проповедников, музыкантов, исполнителей блюзов).

В городе циркулировала история про почтенную пожилую местную даму, которая отказалась сесть в трамвае рядом с чернокожим в гражданском, даже когда он подвинулся, чтобы освободить ей место. Объяснила она это так: не станет она сидеть с уклоняющимся от призыва, который к тому же еще и черный. Она добавила, что он мог бы, по крайней мере, пойти сражаться за свою страну — как вот сын ее сражается на Иводзиме. Дальше в истории говорилось, что негр отодвинулся от окна и показал ей пустой рукав. А потом произнес с неколебимым чувством собственного достоинства: «Тогда попросите сына поискать мою руку — она где-то там осталась».