Странно, как быстро что-то может рухнуть, подумал Керн. В одно мгновение. А кто-то другой даже не успевает дочитать газету.

Врач с лысиной, хлопотавший вокруг покойной, рядом с ней казался почти неприличным: здесь - жизнь, с ее жратвой, питьем, жеванием, отправлениями, там - покой завершенности бытия.

-От чувства благодарности тебе придется отвыкнуть. Или, впрочем, нет, не отвыкай от него. С ним легче прожить. И не в смысле отношений с людьми, это как раз не важно. Просто самому легче. Благодарность, если только ты способен почувствовать ее, согревает душу. И запомни: нет ничего хуже войны!
-И нет ничего хуже, чем быть мертвым.
-Насчет смерти не знаю. Во всяком случае, хуже умирать.

- Нет, - возразил Керн. - Давайте возьмём сегодня другой глагол. Как будет - любить?

• Любить? "Aimer". Но это правильный глагол...
• Вот поэтому мы и возьмём его, - ответил Керн.

Никогда не забывай - ты странник. Пусть у странников будут приключения. Но ничего, что могло бы вырвать кусок их сердца, когда им надо вновь отправляться в путь. Этим я вовсе не хочу осудить приключения. И сердце человеческое, конечно, тоже нет. И уж меньше всего тех, кто дает нам в пути хоть крупицу тепла. Если я кого и осуждаю, то нас самих. Брать-то мы берем, а вот дать можем лишь самую малость.

- Вот мы и за границей, - сказал он.
Выглянула луна, и в прозрачном воздухе глаза Штайнера стали очень светлыми, почти стеклянными.

• Ну и что? Разве деревья растут здесь по-другому? Или у ветра другой запах? Разве здесь не те же звезды? Разве люди умирают здесь не так, как всюду?
• Все это так, - сказал Керн. - Но всё-таки я чувствую себя по-иному.

Наследственная реликвия!И это в наше-то время,когда утрачены все традиции!

Именно так начинают будущие миллионеры! Только скромные люди делают карьеру!

Есть люди, которые не похожи на президентов и всё таки являются ими.

...картины - это окна в далекие миры, в сады благородных радостей жизни, в миры больших чувств, великих грез и полного душевного покоя, который живет по другую сторону произвола, страха и бесправия.

Неделя в тюрьме - это большой срок, неделя на свободе - маленький.

Радость жизни - покинутая дочь терпимости. В наше время ее не стало. А к ней многое относится. Познание и рассудок, скромность и спокойное отречение от невозможного. Все смыто диким казарменным идеализмом, который хочет сейчас улучшить мир. Люди, считавшие, что улучшают мир, всегда его ухудшали...

— Сколько стоит вот эта? — спросил он у официанта.
— Двадцать шесть франков.
— А эта?
— Двадцать шесть франков.
— Они все стоят по двадцать шесть франков?
— Да.
— Почему же вы не сказали сразу?
— Потому что вы об этом не спрашивали.

Гельдерлин и Ницше. Первый пел жизни самые чистые дифирамбы, другой мечтал о божественных танцах Диониса, — и оба кончили безумием. Будто природа где-то поставила границу.

- Только посмей рассчитываться со мной! Я ещё далеко не так богат, чтобы брать деньги обратно!

◄ — До чего же хорошо идти, вот просто так! Собственных шагов не слышишь.
— Да, ничего не слышно.
— Нет, тебя-то я слышу. Или, может быть, себя. И вообще — не могу себе представить, как это я жил без тебя.
◄ Ей не хотелось, чтобы он заметил, как она испугалась его вида. А Мориц Розенталь, в свою очередь, не показывал ей, что отлично видит её испуг. Он был спокоен и радостен. Он приехал в Париж, чтобы умереть.

Сейчас ты снова со мной… Как же я могу добровольно снова расстаться?! Даже на одну ночь!

 – Я не принадлежу к людям вашей категории.
Все посмотрели на него.
– У меня есть настоящий паспорт, родина, вид на жительство и разрешение на работу.
Все замолкли.
– Извините за вопрос, – нерешительно спросил русский через некоторое время, – но почему же вы тогда здесь?
– Из-за моей профессии, – ответил человек высокомерно. – Я не какой-нибудь ветреный беженец без документов. Я всего лишь карманный вор и шулер и пользуюсь всеми гражданскими правами.

Керн почувствовал холодную сталь на запястьях. Такое случилось с ним первый раз в жизни. Стальные обручи не мешали ходьбе, но ему казалось, что у него закованы не только руки.

Наши предки в древние века испытывали страх от грома и молнии, боялись тигров и землетрясений; средневековые отцы — вооружённых воинов, эпидемии и господа Бога, а мы испытываем дрожь от печатной бумаги — будь то деньги или паспорт.