Flotsam

Керн и Рут закончили свой ужин, состоявший из чашки какао и хлеба. За все дни последней недели это была их единственная трапеза, если не считать утреннего кофе и двух бриошей, которые Керну удалось выторговать в счет платы за комнаты.
— Сегодня хлеб напоминает мне бифштекс, — сказал Керн. — Хороший, сочный бифштекс с жареным луком.
— А по-моему, он напоминает цыпленка, — возразила Рут, — молодого жареного цыпленка со свежим зеленым салатом.
— Возможно. Цыпленок, вероятно, с той стороны, где ты резала. Тогда отрежь и мне кусок. От жареного цыпленка не откажусь.
Рут отрезала от длинного белого батона толстый ломоть.
— Вот, ешь, пожалуйста, — сказала она. — Тебе попалась ножка. Или ты предпочитаешь грудку?
Керн рассмеялся.
— Рут, если бы ты не была со мной, то я бы стал роптать на Бога!
— А я без тебя повалилась бы на постель и заревела.

– Послушайте, Керн, – сказал он, – если бы вы могли выбирать между «кадиллаком» и новым «тальбо», что вы предпочли бы? Конечно же «тальбо», не так ли?
Розенфельд обернулся.
– Конечно же, «кадиллак», какие тут могут быть сомнения!
Керн ухмыльнулся.
– Я бы вполне удовлетворился маленьким «ситроеном».
– «Ситроеном»? – Оба автоэнтузиаста посмотрели на него, как на паршивую овцу.
– Или даже велосипедом, – добавил Керн.
Оба специалиста обменялись быстрым взглядом.
– Ах вот оно что! – презрительно заметил Розенфельд, мгновенно остыв. – Вы просто ничего не смыслите в машинах.
– Да и в автомобильном спорте ничего не понимаете, – раздраженно добавил Вазер. – Что ж, есть, например, люди, интересующиеся почтовыми марками.
– Да, в частности я, – весело сказал Керн. – Особенно если на них нет штемпеля гашения.
– Тогда извините, пожалуйста! – Розенфельд поднял воротник пиджака. – Перейдемте, Вазер, на ту сторону. Там недалеко представительство компаний «Альфа Ромео» и «Испано». Посмотрим новые модели. – Примиренные невежеством Керна, они дружно зашагали прочь в своих заношенных костюмах. Им хотелось поспорить еще немного о некоторых гоночных машинах. Спешить им было некуда – ни у того, ни у другого не было денег на ужин.
Керн проводил их радостным, доброжелательным взглядом.
– Знаешь, Рут, а все-таки человек – это чудо, правда?
Она рассмеялась.

– Ты был бы свободен и мог бы делать все, что тебе вздумается. Даже вернуться в Германию и работать.
– Вот как?
– Да, – сказала она, – разведись со мною! Там тебе это поставят в заслугу.
– Опомнившийся ариец! Он подумал о благородстве своей крови и развелся с женой-еврейкой. Так я тебя понял? – спросил Брозе.
– Вероятно, примерно так это у них называется. Ведь вообще-то они против тебя ничего не имеют, Отто.
– Зато у меня немало против них.
Брозе откинул голову на спинку кровати.
Он вспомнил, как его шеф явился к нему в чертежное бюро и долго разглагольствовал о новых временах, о том, какой он, Брозе, способный и энергичный работник и, наконец, о том, как бесконечно жаль увольнять его лишь потому, что он женат на еврейке. Брозе взял шляпу и ушел. Через восемь дней он расквасил нос привратнику своего дома, бывшему одновременно уполномоченным нацистской партии по кварталу и гестаповским шпиком. Тот назвал его жену жидовской свиньей. Дело могло принять очень скверный оборот, но, к счастью, адвокат, нанятый Брозе, сумел доказать, что привратник вел антигосударственные речи за кружкой пива, и вскоре привратник исчез. Но жена Брозе не решалась выходить на улицу – не хотелось выслушивать оскорбления из уст униформированных гимназистов. Брозе не мог найти другой работы. Тогда они уехали в Париж. В пути жена заболела.

Очень хорошо, что вы исчезли из Вены. Там что ни день – то все хуже и хуже!
– А как здесь?
– Здесь? Что сказать вам, мой мальчик? В Австрии, Чехословакии и Швейцарии эмигранты вели маневренную войну, а Париж – это театр позиционной войны. Самый что ни на есть передний край. Все эмиграционные волны докатывались сюда. Видите там мужчину с пышной черной шевелюрой? Итальянец. Через два стула от него – испанец. Еще дальше – поляк и два армянина. Рядом с ними четыре немца. Париж – последняя надежда, последняя судьба для каждого из них.