– О мой бог.
– О твой Ройс.

– Ты не тьма, от которой я не могу сбежать, ты свет, за которым я вечно буду следовать. Без тебя мое зрение ничего не значит, потому что ты – единственное, что я хочу видеть.

Любовь и вправду свела меня с ума, чего-то меня лишила, что-то изменила, но не в худшую сторону.
Бриэль – сила, из которой исходит моя храбрость, и лишь когда она со мной, я свободен.
Свободен от страхов, потерь и боли, свободен от сожалений.
Любить Бриэль Бишоп – это значит дышать полной грудью, а быть любимым ею – нечто слишком глубокое, чтобы объяснить.

Вдруг кто-то сверху дергает меня за волосы, я вскидываю голову и вижу какую-то Барби с Малибу, наполовину свесившуюся из окна.
– Какого хрена? – кричу я и пытаюсь высвободиться, но она еще глубже всаживает свои когти.
– Я сказал, сиди на своем чертовом месте! – кричит Бас.
– Так я и сижу, а вот про окно ты ничего не говорил, – ухмыляется девчонка, и рык Баса превращается в стон.
– Эй, личинка Памелы Андерсон, убери от меня свои гребаные руки, если не хочешь проблем.

Бриэль разворачивается и уходит, вырывая мое сердце и унося его с собой.
И что добивает меня окончательно – вместе с ней уходит мой брат.

Говорят, ничто не вечно, но это гребаная ложь, потому что боль вечна.
Боль длится всю жизнь.

Не позволяй страху останавливать тебя. Никогда.

Кругом полно людей, которые любят его, братья всегда рядом, и, если что, они помогут ему. Деньги, власть – все это есть, однако ночью, когда сгущается темнота, его накрывает боль.
Боль одинокого мальчика.
Боль потерянного мальчика.
Я бы могла избавить его от этой боли, если б он позволил.
Одиночество узнает одиночество.

Мы ходим туда-сюда по огромной палате, а Рэйвен, вся в проводах и трубках, полулежит на кровати. Такое впечатление, что ее привязали.
– При других обстоятельствах увидеть Рэй-Рэй привязанной к кровати было бы даже весело, да, Здоровяк? – пытаюсь разрядить обстановку.

– Сажайте ее в машину, нам нужно скорее доехать до больницы.
– Я не чувствую ног, – говорю я.
– Я не чувствую все свое гребаное тело, – хрипит Мэддок.
– Эй, парни, я чувствую, что и со мной происходит много всякой странной хрени, так что, может, мы обсудим это по дороге? – выпаливает Рэйвен, и за этим следует низкое мычание.

Когда вокруг подступал мрак, его слова давали мне свет.

– Моя маленькая Динь-Динь, – хрипло произносит он. – Помоги мне научиться летать… Помоги мне научиться летать, потому что потерянный мальчик летит вниз, малышка… – Он умолкает, обнимая меня еще крепче.

Я хочу… чтобы он меня сломал.
Это стоит того.

– О, боже… Ну и как ты, Понибой?
– Довольно вялый, если честно. – Поворачиваюсь к ней с улыбкой. – Хочешь проверить?

– Моя девушка сидит впереди, потому что ей нужно больше места, а я сижу сзади нее, когда не за рулем.
– Ой, да ладно, говнюк. Готов поспорить, ты сзади нее каждую хренову ночь с тех пор, как впереди у нее живот.

То, что кажется концом, всегда лишь начало.

– Знаешь, иногда присутствие моих мальчиков может сделать мир вокруг настоящей тьмой. Но время от времени появляется тот, кто понимает, что если в мире вокруг нет света… то есть кто-то, кто может его принести.

Нельзя коснуться того, что не видишь.

У Ройса отвисает челюсть, потом он начинает громко смеяться.
– Ну, охренеть, маленькая Бишоп. Не ожидал, что ты способна произнести существительное на «ч».
– Не ожидала, что ты вообще знаешь слово «существительное», так что мы квиты.

Конец дня – лучшее время, чтобы освежить воспоминания на случай, если мы вдруг лишимся всего. Что бы ни случилось, семья останется и мы будем вместе.