Байки «скорой помощи»

Елена Сергеевна достала из сумки мобильный и позвонила сыну:
— Никита, ты уже дома?
— Дома, — ответил сын. — Нагулялся.
— Чем занимаешься?
— Рисую.
Никита неплохо рисовал, даже получал награды на выставках, а школьная учительница рисования, восторженная старая дева, прочила ему «грандиозное будущее».
— Вероятно, у нас сегодня будут гости, — предупредила Елена Сергеевна.
— Кто?
— Один человек.
— Тот, который «Харлей Дэвидсон и ковбой Мальборо»? — уточнил сын.
— Да.
— Давно пора, — одобрил Никита. — Одиночество губительно сказывается на людях и на женщинах в первую очередь!
— Почему?
— Потому что женщины более ранимые, — снисходя к материнской тупости, пояснил Никита. — Приводи своего знакомого, должен же я знать, что за бойфренд у моей матери.
— Никита! — Елена Сергеевна чуть не поперхнулась от неожиданности. — Откуда ты взял это слово?
— Из жизни. Ну пока, мам, до вечера, а то краски быстро сохнут.
За все время знакомства как только Елена (на словах и в мыслях) не называла Данилова. Диапазон колебался от «любимый мой» до «чокнутый засранец», но никогда не включал в себя слова «бойфренд». Елена почувствовала себя безнадежно отставшей от жизни.

В половине второго, когда все заявления уже были написаны, а обходные листы заполнены, и шла передача дел и имущества от бывшего старшего фельдшера к временно исполняющему обязанности, Елене Сергеевне позвонил Данилов.
— Как дела? — спросил он свежим после сна голосом.
— Нормально, — Елена Сергеевна попыталась представить себе, что сейчас делает Данилов. — Ты, наверное, пьешь кофе и смотришь телевизор?
— Нет, я сижу за компьютером и пью пиво, — ответил Данилов. — Знаешь, как сказал один умный человек: «С утра выпил – весь день свободен».
— Завидую тебе, — вздохнула Елена Сергеевна.
— Подробности будут? — Данилов явно сгорал от нетерпения.
— Прошел Чингисхан – и нет Самарканда! — загадочно ответила Елена Сергеевна. — Подробности при встрече.
— Когда?
— Скоро. Я позвоню.
— Буду ждать! — Данилов дал отбой.

По дороге на следующий вызов – подземный переход у станции метро «Рязанский проспект», мужчина пятьдесят, травма ноги, Данилов вдруг улыбнулся, что было сразу же замечено бдительным Петровичем.
— Что такое? — обернулся тот.
— Да так, вспомнил одно из своих первых дежурств. С Пимановым и фельдшером Комаровым…
— Помню таких, — подтвердил Петрович. — Пиманов потом в бомбилы подался, а Мишка Комаров сейчас в шестьдесят третьей врачом приемного отделения трудится.
— Там же, тогда же… Мужчина с травмой ноги в этом же переходе. Подъехали, спустились, видим, у стены сидит пропитой алкаш, а при нем – сержант, который нас и вызвал. Алкаш чуть ли не плачет, на ногу жалуется, болит мол. Мы с помощью сержанта подняли его в машину, уложили на носилки и занялись им вплотную. Нога, оказывается, болела уже две недели, а сегодня он вышел за очередной бутылкой и свалился от боли в переходе. Осмотрел ногу, нога оказалась та еще – отек и гиперемия левой голени, болезненность при пальпации по краям, да еще он вспомнил, что заболел после того, как провалялся всю ночь на сырой земле.
— Рожа! — с ходу поставил диагноз Петрович.
— Ты, Петрович, готовый фельдшер! — похвалил его Данилов. — Тебе и учиться не надо – можешь сразу экзамен по специальности держать!
— Хорош прикалываться! Рассказывай дальше.
— Дали нам место во второй инфекционной, и поехали мы на Соколиную Гору. Привезли, дождались своей очереди, заложили страдальца в бокс и ждем, когда нам за него распишутся. Но человек предполагает, а судьба смеется. Сняли там наш диагноз рожи. Коллегиально – два врача и заведующая. Поставили ему тромбоз глубоких вен левой голени…
— Без хирурга? — уточнила Вера.
— Без. Под вопросом. Делать нечего – отзвонился я на Центр и взял место в сто шестьдесят седьмой больнице. Там…
— Сняли хирурги тромбоз и снова поставили рожу! — выпалила Вера.
— Ты читаешь мои мысли, волшебница! — восхитился Данилов. — Так оно и было. Только заведующий сосудистой хирургией подстраховался – терапевта пригласил. Терапевт оказался ушлым мужиком – диагноз «рожистого воспаления» восстанавливать во избежание скандала не стал, а поставил дерматит неясной этиологии. И потащились мы из сто шестьдесят седьмой чуть ли не на Полежаевскую, в пятьдесят вторую больницу. Там нашего клиента наконец-то приняли, правда с диагнозом чесотки, а не дерматита, и я попутно нашли у него в голове вшей, которых я по неопытности пропустил. Пришлось еще на санобработку ехать, на Ярославское шоссе. Это был мой рекордный вызов. За все про все – двенадцать с половиной часов!

— Это как же любить надо, чтобы от ревности так избить?! — вздохнула Вера, закатывая кверху свои зеленые ведьминские глаза.
— Ну, ты даешь! — изумился Данилов. — Где там любовь? В каком месте.
— А вот вы способны избить меня… хотя бы ящиком, если я соберусь перейти на другую бригаду? — прищурилась Вера.
— Пошли в машину, соблазнительница! — Данилов легонько подтолкнул ее в спину. — И не смей даже думать о другой бригаде. Я это переживу спокойно, а Петрович – нет. Он к тебе так неровно дышит…
— Петрович стар, в его душе уже не осталось места настоящему чувству, — ответила Вера, толкая плечом дверь подъезда. — То ли дело вы, Владимир Александрович…

— Да ну тебя! — на этот раз Полянский, кажется, обиделся всерьез. — Пойду сварю кофе!
Он взял опустевшее блюдо, поставил на него две тарелки – свою и Данилова, полные рыбьих голов и костей, смахнул туда же сор со стола и удалился, даже не взглянув на Данилова. Стоило ему выйти, как Данилов поднялся, развернул свое кресло, поставил перед ним низкий резной столик красного дерева, единственный антикварный предмет в доме Полянского. Владелец утверждал, что столик некогда принадлежал Наполеону Бонапарту, но Данилов не спешил этому верить. Включил телевизор, уселся в кресло, водрузил ноги в носках на столик и защелкал кнопками на пульте в поисках канала путешествий.
— Вова! — от возмущения, вернувшийся с кофе и сухофруктами, Полянский чуть не выронил из рук поднос. — А ну убери ноги с мебели, на которой писал свои приказы Наполеон!
— Французский император был коротышкой, но не настолько, — Данилов остался сидеть в прежней позе, только слегка приглушил звук у телевизора. — Писать за таким столиком мог только гном или хоббит. Уж не возьмешься ли ты утверждать, что этот колченогий уродец принадлежал самому Фродо Бэггинсу?
— Убери ноги! — Полянский поставил на стол две дымящиеся чашки и вазочку из трех секций с курагой, изюмом и черносливом.
— И заруби себе на носу, — невозмутимо продолжил Данилов, — что императоры не пишут сами своих приказов, для этого существуют писцы. Императоры только подписывают приказы и прикладывают к ним личную печать. Кстати, как выглядела личная печать Бонапарта?
— Не знаю, — Полянский собрал на поднос пустые бутылки.
— Жаль, — Данилов выглядел искренне огорченным. — А то можно было бы вырезать ее в углу этой подставки для ног в подтверждение твоих слов.
— Идиот! — кратко высказался Полянский и унес поднос с пустыми бутылками на кухню.

— А я так мечтала увидеть тебя на сцене! — вздохнула мать. — Так и видела, как выходишь ты в черном фраке со скрипкой… Эх, что теперь вспоминать!
— Если хочешь – я поиграю тебе после завтрака, — предложил сын.
— Хочу, — ответила мать. — Как не хотеть. Только это ведь совсем не то, о чем я мечтала.
— Мама, ты хотела, чтобы я вырос счастливым человеком? — спросил Данилов.
— Это было моей главной целью.
— Так радуйся – тебе это удалось!
— Если бы… — последовал еще один вздох. — Ладно уж, как ты говоришь – снявши голову, по волосам не плачут.
— Точно! — подтвердил Данилов. — Не плачут. Если бы можно было повернуть жизнь вспять, то я все равно выбрал бы работу на «скорой», и ты это знаешь. Так что – давай прекратим эти намеки относительно того, о чем ты мечтала. Ну не получилось из меня Ойстраха, что теперь? Зато я каждую смену делаю наш мир чуточку лучше…
— И это прекрасно, Володя, — поспешила согласиться Светлана Викторовна, — главное, что ты счастлив или кажешься себе счастливым. Дожить бы еще до твоей свадьбы…
— Мама! — шутливо возмутился Данилов. — Что за мысли? Неужели тебе хочется делить меня с посторонней женщиной?
— Не хочется, — призналась мать. — Но что поделать? Это жизнь. Грустно умирать, не понянчив внуков.
— Вот высплюсь и сразу же обеспечу тебе парочку внучат! — пообещал Данилов. — Гляди – не пожалей потом.
— Иди-ка ты спать, дорогой, — Светлана Викторовна улыбнулась и отвесила сыну легкий подзатыльник. — С тобой скорее инфаркта дождешься, чем внуков!
— А вот у моей начальницы сыну уже двенадцатый год пошел, — сообщил Данилов.
— А у моей подруги Ларисы Ивановны внуку на прошлой неделе четырнадцать лет исполнилось! — парировала мать. — Какое нам дело до чужих детей? Или…
— Да это я так, к слову, — отмахнулся сын. — Никаких ассоциаций!

— Ира, пообещай, что не выбросишь станок, пока меня не будет дома.
— Со станком ты уже простился, Самоделкин! — По тону любящей супруги сразу стало ясно, кто в семье привык командовать, а кто – подчиняться. — Теперь полочки станем в «Икее» покупать, так спокойнее!
— Мне же скучно будет…
— Куплю тебе аккордеон!
Ира тряхнула гривой черных волос и, неся в руках контейнер с частицей своего мужа, последовала за каталкой.
«С одной стороны, вроде бы как повезло мужику с женой, — подумал Данилов. — С другой – поживешь немного с таким домашним генералиссимусом и не руку, а голову в станок с горя сунешь…»