Калигула

Однако целый год после незавершенных похорон Калигула оставался в напряжении, убежденный, что Сеян не спускает с нас глаз и что в доме Антонии доверять никому, кроме бабушки, нельзя. Было нелегко месяц за месяцем жить рядом с натянутым как струна братом. Не могу представить, что испытывал тогда сам Калигула! Время доказало его правоту, и тот год безмерного стресса стал для него хорошей подготовкой к грядущим событиям. Я очень переживала, наблюдая, как он изменился: мне не хватало его спокойствия. Даже с новыми друзьями, восточными и африканскими монархами, брат проявлял сдержанность, никогда не выдавал своих мыслей и не высказывал мнения ни о чем более важном, чем вкус оливок. Время от времени невыносимое напряжение нужно было сбрасывать. Калигула мог провести целый день в общении, бдительно держа язык за зубами, раскрывая рот только для обмена любезностями и легкой дружеской болтовни. Вечером же, когда он оставался один, невысказанное вырывалось из него едва слышным потоком брани. Происходило это исключительно в домашних термах. Именно там он изливал пустоте все то, что не мог сказать на людях, и опасные мысли улетали с паром в небытие. Однако перед тем как выговориться, он никогда не забывал убедиться в том, что в термах нет ни единой живой души, даже рабов, следящих за огнем в топке. И как же Калигула мог быть уверен, что вокруг никого нет? И откуда я знаю, что он так поступал? Дело в том, что я была единственной, кому брат доверял стоять на страже, пока он мылся и в тишине отводил душу.

После длительной паузы тишину нарушил голос Калигулы:
– Когда великие и могущественные не могут похоронить своих близких, это бремя ложится на праведных и преданных.
После этих слов воцарилась гробовая тишина. Я в ужасе уставилась на брата, но потом, когда первый шок от вступительной фразы прошел, его позиция мне стала понятна. Калигула не боялся разозлить Тиберия: он уже и без того бросил императору вызов тем, что организовал торжественное погребение Ливии и решил сам выступить с прощальной речью. Раз он рискует жизнью ради чести семьи, то почему бы не сделать это с размахом и красиво. И народ Рима оценил его жест. В почтительном молчании все внимали юному оратору, а тот встал по центру Форума и принялся перечислять события, к которым имела отношение наша прабабка, и ее достижения. Начал он медленно и тихо, так что задним рядам приходилось напрягать слух. Каждая строчка его речи обладала мощью и прекрасно передавала значимость момента.

– Ты обречешь и себя, и всех нас, если пойдешь против Тиберия и будешь восхвалять его мать. Ты сошел с ума!
– Ничуть! – отрезал Калигула. – Кончина знаменитейшей матроны Рима не должна остаться незамеченной только потому, что вся империя трясется от страха перед Тиберием. Если моя шея окажется из-за этого под преторианским клинком, значит так тому и быть. До сегодняшнего дня я проявлял осмотрительность и держался в тени. Я и впредь не стану рисковать жизнью ради пустой славы, но некоторые вещи слишком важны, чтобы их игнорировать. Иногда необходимо провести линию и не переступать ее ни на полшага. Никто не отговорит меня, у Ливии будут похороны.

Мать же была сражена.
– Бесценная Юнона! Неужели тебе обязательно так рисковать, сын мой? Трибуны не должны воевать. Центурионы – да, поскольку ведут за собой воинов, но они профессиональные солдаты! Я не для того отсылала тебя подальше от императорского дворца, чтобы ты подверг себя еще большей опасности. Нерон, тебе суждено вершить великие дела!
Мой старший брат только улыбнулся на это:
– Человек, который собирается править миром, сначала должен пролить пот и кровь ради своего народа. Не забывай, мама, сам Цезарь сражался с белгами. Август был на корабле во время битвы при Акциуме. И даже старый Тиберий успешно воевал в Германии, когда был молодым военачальником. Все наши великие предшественники сначала прославились на поле брани и только потом воссели на трон. Ты ведь не думаешь, что я пойду более легким путем?

В февральские календы я высадилась в доке речного порта Рима. Тошнота подступала к горлу, и не морская болезнь была тому виной. Много месяцев я мечтала уехать с Пандатарии, а теперь, вновь ступив на мостовую Рима, тосковала по своей тюрьме, где можно было оставаться в неведении. На самом деле я предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. Мы пошли пешком. В порту меня ждал паланкин, но я отмахнулась от носильщиков. Все-таки я в Риме. Хотелось ощутить под ногами истертые, потрескавшиеся булыжники. Я хотела пить запахи и звуки. А еще… убежать. Но не могла. Рассказа недостаточно. Мне необходимо было увидеть все своими глазами. А до тех пор все эти события – лишь слова. Ничего этого для меня пока не случилось. В сопровождении преторианцев, наступающих мне на пятки, мы миновали Велабр и двинулись по Этрусской улице к Форуму. По левую руку впереди виднелись высокие храмы на Капитолии, а справа – крутой склон Палатина. На вершине древнего холма, с восточного края, протянулся дворец императора. Стелла предложил короткий путь по Лестнице Кака, ведущий от подножия прямо к Большому цирку, но я отказалась. Мне нужен был длинный окольный путь. Но какая ирония: свое самое первое путешествие по Риму, еще младенцем на руках у матери, я совершила почти по такому же маршруту. Мои глаза непроизвольно стали искать радугу. Казалось, что и она должна появиться здесь, но нет: боги изгнали из моего мира все краски. Все, кроме багрянца разлитой крови.

– Да пусть же он ворвется в Рим! Там достаточно людей, которые сотрут с его лица самодовольную ухмылку победителя. Сулла вошел в город силой и спустя четыре года был мертв. Цезарь вошел в город силой и погиб спустя шесть лет. А давайте сделаем ставки, сколько продержится наш маленький Гай, прежде чем сенат вонзит ему в спину свои кинжалы. На краткий миг установилось оцепенелое молчание, а потом я вцепилась в горло сестры в стремлении заставить эту ведьму замолчать – навечно. И был шанс, что Агриппина закончит свои дни прямо там, несмотря на всю свою силу и упорство, но Виниций сумел меня оттащить. Она обошлась лишь царапинами и синяками.

Тиберий, Агенобарб, теперь вот Гай. Мужчин нужно использовать, чтобы обеспечить себе хорошее положение, а потом вовремя выбросить, прежде чем они попадут под влияние кого-то другого. Если бы я не была уверена в том, что ты обречена сгнить в какой-нибудь дыре, то посоветовала бы тебе поскорее избавиться от Виниция, пока он тебя не разочаровал. Как она смеет?! Старого гадкого Тиберия или собственного мужа-негодяя она может клеймить как угодно, но красить той же краской нашего брата? Моего мужа? Что-то во мне лопнуло. Я сдернула грязное одеяло, висевшее между нами, и набросилась на Агриппину. Мои ногти рвали плоть, зубы щелкали, словно у дикого животного, выпущенного из клетки. Только когда в камеру прибежали преторианцы и отодрали меня от сестры, я поняла, что сильно поцарапала ее, однако она даже не сопротивлялась! Нет, Пина просто сидела и довольно улыбалась. Значит, эта ведьма спланировала ссору и мою вспышку! Ее увели из нашей камеры, показали лекарю, а после поместили в другую камеру, где было гораздо удобнее, чем в той сырой конуре, где осталась я.

Бракосочетание проходило во дворце, который в честь торжественного события пышно украсили. Вообще все свадебные церемонии Гая очень отличались друг от друга. Его первую свадьбу организовал Тиберий, и она стала частью тройной церемонии. Вторая состоялась скоропалительно, в присутствии самых знатных лиц Рима и под сенью вещих знамений. Третий брак пришелся на те мрачные дни, когда Калигула оплакивал смерть Друзиллы, и заключили союз в тесном кругу. Что касается четвертой свадьбы, то она, пожалуй, стала самой странной. Во всех отношениях она была такой, какой и следовало быть свадьбе представителей благородных семей, за исключением одной составляющей – гостей. Присутствовали те несколько сенаторов, которые послужили Калигуле инструментами террора против их коллег, и, конечно же, Корбулон и другие члены семейства Милонии, но ими число приглашенных патрициев исчерпывалось. Их оказалось так мало, что пришлось привлекать двух префектов претория, чтобы набрать положенные десять свидетелей высокого ранга. Дворец заполняли вольноотпущенники. Хорошо одетые люди, которые в большинстве своем всего несколько лет назад были рабами, теперь веселились на свадьбе императора, поднимали в его честь кубки и пили вместе с самыми знатными римлянами – и все делали вид, как будто в этом нет ничего странного. Распоряжался всем неприятный Каллист, и я не могла подавить раздражение, видя, как он во все сует свой нос. К сожалению, брат считал его очень полезным и позволял вольноотпущеннику запускать руку во все горшки меда от Авентина до Марсова поля. На Каллиста было возложено столько власти и обязанностей, что пришлось выделить ему подручного, еще одного вольноотпущенника по имени Протоген. Я пока не разобралась в этом вечно путающемся под ногами человеке, но по крайней мере он не вызывал такого отвращения, как его начальник.

Милония Цезония была… мягко говоря, грубовата. Надеюсь, мои слова не покажутся слишком злобными, тем более что она мне очень нравилась. Если поставить ее рядом с преторианцем в белой тоге, то трудно решить, кто из них менее женственен. В ее присутствии даже я, в своем скромном одеянии и со строгой прической, выглядела кокеткой. Происходила она из малоизвестного рода, в котором отдавали предпочтение ратному делу, и это передавалось не только по мужской, но и по женской линии. Ее более знатный сводный брат Корбулон уже прославился как боевой командир. В последний раз я видела его в компании с мужем Агриппины на том ужасном пиру в Палатине. Милония имела резкие черты лица и буйную, непокорную гриву волос, с которой ее рабы, как ни старались, справиться не могли. При широких плечах и крупных конечностях она обладала узкими бедрами, что противоречило образу римской матроны и не обещало успехов в деторождении. Тем не менее она уже была замужем за претором, умершим год назад, и родила от него троих детей, крепких и здоровых. Если подбирать жену, исходя из ее способности произвести наследника, то Милония – отличный выбор.

Жены Калигулы приходили и уходили. Юнию Клавдиллу – женщину, к которой брат испытывал искреннюю привязанность, – отняли у него неудачные роды или, если верить ее отцу, проклятие рода Юлиев. Ливия Орестилла оказалась плохим выбором, основанным на предсказании авгура и отчаянном стремлении доказать, что никакого проклятия не существует. Теперь она с бывшим мужем находилась в изгнании на каком-то далеком острове и, возможно, была совершенно счастлива. Лоллия Паулина, в значительной мере навязанная Калигуле нашим другом Лепидом, отлично справлялась с ролью императрицы и даже сумела вытащить Гая из глубокой меланхолии, однако ее неспособность иметь детей привела к скорому разводу. При всей склонности брата к импульсивным поступкам, особенно в деле выбора жены, в случае с Милонией Цезонией он вел себя весьма взвешенно. По-видимому, интимная связь между Калигулой и матроной Милонией существовала не то с января, не то с декабря, но никто из нас об этом не догадывался. Мы думали, что в тот день, когда его конь обрел дворец и практически стал консулом, Гай объявил о своем намерении подыскать новую супругу, а на самом деле сделал очередной шаг в развитии крепнущих отношений с Милонией.

Наш дом, хотя и просторный, не был снабжен всеми удобствами, и поэтому все повозки и лошади с разрешения Калигулы размещались в большом императорском дворце. Когда мы въехали под арку и остановились, я, к немалому удивлению, увидела перед конюшней Калигулу, который завязывал ленты в гриве своего любимого вороного жеребца по кличке Инцитат. В самой этой процедуре не было ничего необычного: брат обожал лошадей, а черный как смоль жеребец был особенно дорог его сердцу. Гай нередко брал на себя обязанности конюхов – чесал животных, угощал их лакомствами. Но это бывало ранним утром или ближе к вечеру, а в разгар римского летнего дня все горожане с деньгами прятались от жары и пыли в садах или термах. Или же, как в случае с моим братом, мучили сенаторов к восторгу простонародья.
– Дорогая сестра, – улыбнулся Калигула, – и друг мой Виниций, рад вашему возвращению. Не ждал вас так рано, хотя появились вы как нельзя кстати. Приглашаю съездить со мной по одному небольшому делу… Лепид тоже едет, только настроение у него сегодня неважное.

Последующие четыре дня я провела в напряжении, ожидая реакции на издевательский аукцион. Но вновь пришлось признать, что Калигула был прав, когда называл сенаторов корыстными и трусливыми: все как один они заплатили за навязанных им гладиаторов огромные суммы, а недовольство свое выразили едва слышным бурчанием между собой. Сатурнин, похоже, от расстройства слег, и семейство пришлось возглавить его сыну – он носил то же имя и жил в одном из их поместий за пределами города.
Вскоре события приняли неожиданный оборот.