Калигула

Гетулик развернулся нам навстречу, быстро оглядел незваных гостей, включая императора в первом ряду, вскинул меч и бросился к нам в попытке вспороть живот Калигуле. Гай не шелохнулся, хотя взгляд его неотрывно следил за летящим к нему клинком. Зато Геликон действовал молниеносно. Стоя за спиной императора, он вытянул вперед свой меч и отразил выпад Гетулика. Прежде чем легат успел отреагировать, телохранитель ударил рукояткой меча, увенчанной орлом, по его запястью. Раздался хруст костей. Меч выпал из пальцев легата, и он с жалобным стоном схватился за покалеченную руку.

Мы все спешились и вместе с преторианцами и тремя вольноотпущенниками, неизменно сопровождающими императора, через высокую арку вошли в здание, где размещалось командование северными частями римской армии. Возглавляемые Калигулой, мы пересекли просторную базилику и вступили в центральный зал. Гетулик нас не ждал – во всяком случае, не ждал так быстро. В углу полыхала жаровня, в которой поспешно сжигали уличающие легата свитки. Сам легат держал в руке меч, но, кроме него, в помещении было всего два человека – безоружные писцы, разбирающие кипы документов.
– Ты арестован по подозрению в заговоре против императора, – с порога объявил преторианский центурион.

К тому времени, когда выжившие пятьдесят или около того преторианцев вновь выстроились в шеренгу, остатки личной охраны Гетулика опустили мечи и встали перед императором на колени.
Калигула медленно оглядел их:
– У всех вас вычтут месячное жалованье. Поднимите мечи и расходитесь по казармам. Кому нужно, отправляйтесь к лекарям. – Солдаты заморгали, услышав столь милосердный приговор их тяжкому проступку, а мой брат взмахом руки распустил их. – И сделайте что-нибудь с трупами.
Легионеры бросились врассыпную – оттаскивать тела погибших, собирать свое оружие. Тем временем Калигула склонился к центуриону преторианцев:
– Давай-ка отыщем бывшего наместника.

Это люди, служившие еще под началом нашего отца, и их любовь к Германику – залог их верности. Если Гетулик заставил их отвернуться от меня… – Брат всегда быстро принимал решения. – Пошли за префектами претория! – приказал он Каллисту. – Скажи им, что я хочу, чтобы Максима и Корбулона арестовали немедленно. И отправь весть бывшему консулу Гальбе. Он помогал мне с подготовкой моей кампании за Реном. Боюсь, придется нам выступить в Германию раньше намеченного срока. Каллист с поклоном удалился исполнять распоряжения, а брат вновь повернулся ко мне:
– Спасибо, что предупредила. Сенаторы, полководцы, консулы, преторы – все они могут пойти против меня, но семья – это наши священные узы, не правда ли?
На это я ничего не могла ответить. Перед моими глазами стояли Лепид и Агриппина, втайне обсуждающие свои чудовищные планы. Узнай брат, от кого исходит нынешняя угроза, это знание сломило бы его.

– Все равно я не могу этому поверить, – сказал мой брат.
Каллист откашлялся:
– Мой император, тем не менее имеет смысл арестовать их. В претории есть такие мастера, которые из кого угодно добудут правду.
– Послать под пытки брата моей жены? – хрипло рассмеялся Калигула. – Милонии это не понравится.
– Мой император, тогда хотя бы Максима.
– И этого Гетулика, – добавила я. – Друзьям Сеяна уж точно нельзя доверять.
– Гетулик в Германии, – ответил Гай, сведя брови. – Я не могу просто так взять и арестовать его. Он там занимает пост легата, под его командованием самые доблестные легионы империи. – И тут ему словно открылся некий большой план; изогнув брови, он заходил по залу, палец одной его руки постукивал по раскрытой ладони другой. – Он контролирует самую сильную часть всей армии Рима. Более того, это те легионы, на которые я рассчитывал бы в трудные времени.

Где-то в первой половине июня брат объявил о том, что в цирке Статилия Тавра на Марсовом поле пройдет аукцион гладиаторов. Разослали приглашения. Когда Виниций показал мне список, то не скрывал дурных предчувствий. Всего двадцать имен, все принадлежат самым громким из оставшихся голосов в сенате, все – отцы знатнейших семейств Рима, и все богаты. Публике на мероприятие вход был закрыт, и двадцать сенаторов проводили на самый нижний ярус скамей вокруг арены. Гай тоже предпочел в этот день расположиться не в императорской ложе, а ближе к арене. Я и Виниций последовали его примеру и сели рядом по другую руку от его эскорта – скользкого Каллиста и нашего старого друга Лепида. Мероприятия такого рода обычно сопровождались оживленными разговорами, но не в тот день. Никто из сенаторов не явился бы сюда по своей воле. Кто-то скажет, что приглашение – это не приказ, но в те дни было бы огромной глупостью со стороны любого сенатора пропустить мероприятие. И вот двадцать человек, по большей части преклонных лет, сидели и тревожно гадали, какой новый ад придумал для них император.

Вновь и вновь мы доказывали Калигуле пользу примирения, особенно старался Виниций, который, казалось, отчаянно надеялся воссоздать императора двухлетней давности – полного созидательных планов и великодушия. Вновь и вновь Гай отказывался слушать. А если мы бывали слишком настойчивы, он вел нас в храм Цезаря на Форуме, где он хранил искромсанную, окровавленную тогу, бывшую на нем в тот роковой день, когда он чуть не последовал за нашим достославным предком в Элизий. Пока эта тога остается в храме в качестве напоминания о подлости сенаторов, Калигула не перестанет мстить.

– Происшествие вроде сегодняшнего меняет все. Сенат болен. Он покрыт язвами раздора, жадности, злобы и порока. А больному требуется нож лекаря. Ему необходимо пустить кровь. – (Опять в моем мозгу возникла гора тел в озере крови.) – Я очищу сенат. Излечу болезнь. Я не допущу, чтобы самая развращенная и никчемная часть населения Рима определяла его законы и купалась в роскоши. Так, кто из вас занимался дорогами? – Он повернулся и направил обвиняющий перст на одного сенатора, и тот вздрогнул всем телом, словно в него бросили змею. – Ты! Да, я знаю вас всех! Виниций расследовал проблемы курьерской службы год назад и выявил много интересного. Те из вас, кого уличили, вернут из своего кармана каждый денарий, потерянный городом из-за вашей безалаберности и воровства, и десять процентов сверх того – на общественно-полезные работы в городе. – Человек, на которого он указывал, начал беззвучно шлепать губами, но император остановил его пылающим взглядом: – Радуйся, что заплатишь за жадность монетой, а не кровью, и прикуси язык, пока я не передумал!

– Злодеи! Все до одного. Вы сидите тут, тучные и продажные, жируете за счет солдат, которые вас защищают, простых граждан, которые пекут для вас хлеб, мальчишек, которые массируют вам стопы, и вольноотпущенников, которые управляют вашими делами и хозяйством. И при этом соперничаете друг с другом, интригуете, возмущаетесь и устраиваете заговоры, словно дети, затеявшие дурную игру.
Сенаторы уставились на Калигулу. Они не привыкли выслушивать оскорбления, тем более от человека столько высокого ранга. Многие искоса бросали тревожные взгляды на преторианцев, блокировавших двери. Курия все сильнее походила на склеп.

– Я прихожу к убеждению, – продолжил император, медленно оглядывая собрание римской знати, – что если бы какой-нибудь философ захотел изучить природу и устройство предательства, то ему достаточно было бы одного визита сюда, о благороднейший сенат!
Это прозвучало неожиданно. Несмотря на арест четверых сенаторов, остальные чувствовали себя в безопасности: их-то не обвиняли в покушении на убийство. Даже если в заговоре они не принимали участия, этого было недостаточно, чтобы спасти их от презрения со стороны императора.

– Ты уверен? – спросила я.
– Да. Я почти не сомневаюсь, что авгуры и врачи поддержат мои соображения. Через месяц Лоллии во дворце не будет. Пусть возвращается к мужу, если захочет.
– А ты?
– Я… – Он замолчал, и душевная боль опять легла тенью на его лицо. – Я обойдусь. Преемник у меня есть. Это Лепид, несмотря на кончину Друзиллы. И еще будет возможность найти другую жену, более подходящую. Только не сейчас. Пока не время. Я отсутствовал несколько месяцев, нужно наверстать упущенное в моей главной роли – роли императора.
– Я согласна с тобой. И так хорошо видеть, что ты снова с нами!
Брат улыбнулся, и я решила, что лучше будет оставить его наедине с этим настроем. Спустившись с подиума, я пробралась через кольцо стражников и пошла к Лепиду, который как раз отпустил центуриона.
– Проводишь меня? – попросила я, показывая на повозку, стоящую неподалеку.

Мы находились посреди строительной площадки, полной инженеров и рабочих, и в кольце преторианцев. Но на фоне общего шума наш разговор оставался неслышным для чужих ушей. Даже Лепид, который после смерти Друзиллы все больше времени проводил в нашем обществе, стоял в дюжине шагов и о чем-то беседовал с центурионом. Брат придвинулся ко мне почти вплотную:
– Лоллия так и не понесла. Я сделал все, что мог, и теперь пришел к заключению: она бесплодна и совершенно неспособна дать мне наследника. Я собираюсь показать ее лучшим лекарям в городе и намерен посетить авгуров и послушать, что они скажут. И если не сумеют убедить меня, что я ошибаюсь, то разведусь с ней немедленно. Она была лишь средством в отчаянных попытках Лепида вытащить меня с той виллы. Ее выбрали без моего участия, и выбор этот оказался, похоже, неудачным.

– Если ты не хочешь повторения темных дней Тиберия, то должен определиться с преемником, – попробовала я сменить тему. – Нужен наследник, а чтобы он появился, тебе нужна новая жена. А чтобы появилась новая жена, необходимо выбраться из этой медвежьей берлоги на свет и привести себя в порядок. – Пожалуй, полностью сменить тему мне так и не удалось, хотя… – Друзилла сказала бы тебе то же самое, и ты сам это знаешь.
Атака по двум направлениям – классическая стратегия легионов, так учил меня брат во время наших детских игр, вот я и поймала Гая между страхом повторить наследственный кризис Тиберия и именем его возлюбленной сестры. В глазах Калигулы я увидела смятение и расценила его как шанс на успех. Только нельзя останавливаться.

По-видимому, все-таки до этого не дошло. В триклинии мы отыскали еще одно жалкое, изнуренное существо, сидящее на ступенях у окна.
– Ты, где мой брат? – спросила я, имея за спиной Лепида и центуриона в качестве дополнительных аргументов.
Раб поднялся и самым возмутительным образом вперил в меня близорукий взгляд. Я чуть не ударила его, хотя не часто поднимаю руку на рабов, даже на плохих. Вместо этого проглотила свое негодование и направила на него указательный палец.
– Я хочу видеть брата. Где он? И наведи порядок на вилле, открой окна и разожги огонь.
– Ливилла, мне нравится сумрак и холод, – подал наконец голос человек, и у меня комок подступил к горлу, когда я поняла, с кем говорю. Этот заморыш, сидящий в стылой грязной комнате, в засаленной тунике и с всклокоченными, немытыми волосами, не раб, а сам император Рима. К душераздирающей жалости примешивалось ощущение полной нереальности происходящего.
Калигула был настолько бледен, что, казалось, просвечивал насквозь, только над запавшими щеками темнели синеватые круги под глазами. Голову он не мыл, похоже, уже несколько недель, а гребень, по-моему, в последний раз касался его волос еще в Риме. Многодневная щетина на подбородке топорщилась в разные стороны; кое-где к ней присохли остатки еды. Тело Калигулы иссохло и потеряло силу, и выглядел он хилым и нездоровым. А его глаза…

– Мне не нужно разрешение, чтобы навестить брата. Поэтому прочь с дороги!
Отряд преторианцев вышел вперед и выстроился по обе стороны от меня. Командующий ими центурион грозно высился за моим правым плечом, Лепид держался слева, и раб исчез с нашего пути, едва я сделала первые шаги к дворцу. А иначе мы просто затоптали бы его.
Мы вошли в здание и пересекли сумрачный атриум с неработающим фонтаном. Все окна были закрыты занавесями и ставнями, помещения стояли нетопленые. Казалось, что это не дом, а мавзолей. И опять я убедилась, что Лепид прав: тут жить опасно. Мы заглянули в несколько комнат, но никого не нашли. Есть ли здесь слуги и рабы? Не мог же Гай целый месяц прожить всего с одним-единственным рабом!

–

Не забывай о своем дяде. Клавдий уже целый месяц рыщет по Палатину, вынюхивает разные возможности и перешептывается с сомнительными личностями, воображая, что все останется тайной. Даже если ты доверяешь префектам, можешь ли ты доверять Клавдию?
Нет, нет! Ему я не доверяла. Более того, после смерти Силана и Макрона не было в Риме никого, кому бы я доверяла меньше, чем нашему колченогому заике-дяде…
Я попыталась найти другие аргументы, но быстро поняла, что их нет. Вилла прекрасна в своем уединении, однако Лепид прав. Калигулу надо срочно увозить отсюда.

– История повторяется. Когда умер сын Тиберия, император погрузился в скорбь так глубоко, что потерял всякий интерес к правлению Римом, а затем и вовсе сбежал на Капри, чтобы жить там в уединении и тишине. Вспомни, что с ним там произошло. Он помешался, превратился в извращенного, порочного человека. И пока император бездельничал в своей дыре, Рим страдал от прихотей монстра Сеяна.
– Мой брат, в отличие от Тиберия, не безумен, – возразила я, хотя память услужливо напомнила мне о дикой сцене с битьем посуды о стену и опасном броске с ножом на Лепида. – К тому же новые префекты претория – хорошие люди, а не хищные звери вроде Сеяна.
Лепид медленно выдохнул и опять тряхнул головой:
– Тиберий поначалу тоже не был сумасшедшим. А Сеян когда-то проявил себя хорошим солдатом. Все меняется. Нам нужно вытащить Гая обратно в мир, пока он не стал тенью Тиберия. Римляне должны видеть, что император не бросил их на произвол судьбы.

Нам пришлось обходиться без него, причем я страдала не меньше брата, но мне никто не дал времени справиться с горем, тогда как он весьма эгоистичным образом отдался своему отчаянию. Калигула велел Клементу и Стелле организовать ее похороны и погребение. И чтобы денег не жалели. И еще император распорядился устроить в честь Друзиллы такие погребальные игры, каких еще не видел Рим. Когда Клемент выразил робкое сомнение в разумности этого решения, Гай заявил, чтобы все было сделано именно так, а префектам в случае необходимости позволено вычерпать казну до дна.