Калигула

Калигула расплылся в широкой улыбке и по-свойски положил руку легионеру на плечо. Несмотря на удивительно смелые речи, солдат все-таки занервничал, когда оказался в непосредственной близости от императора. Но Гай уже вел его к инженерам и увлеченно говорил о визирах и фундаментах. Преторианцы почтительно отступили с их пути, и брат со своим новым другом достигли нужного места. Солдат передал императору свою грому – шест, увенчанный опрокинутым крестом, к четырем концам которого были подвешены свинцовые отвесы. Калигула принял инструмент и аккуратно установил в последней размеченной точке. Хотя я не слышала, чтобы солдат давал какие-либо указания, и не могла вспомнить случая, когда бы у брата была возможность научиться применять этот инструмент, Калигула действовал уверенно. Нацелив грому на новое строение – резервуар, – он отошел на несколько шагов в ту сторону, оттуда посмотрел на выставленный инструмент и вернулся, поправил расположение отвесов и быстрым жестом велел инженеру, стоящему возле резервуара, сдвинуться на два шага влево. Удовлетворенный результатом, император кивнул, и это послужило сигналом для его напарника: он воткнул окрашенный столбик в почву, отмечая точку вхождения акведуков в гигантскую цистерну.

Калигула опять вернулся к разглядыванию акватории. Я встала поближе и облокотилась о край стены рядом с ним.
– Гай, Риму тоже нужно внимание. Ты не думал об этом? – (Он обернулся ко мне с удивлением в глазах.) – Ну, – стала вспоминать я, – говорят, некоторые районы плохо обеспечены водой. Наверное, заботливый взгляд императора им тоже не помешал бы. Он лукаво прищурился:
– Так-так, Ливилла. Тебе недостаточно было женить меня, вытащить из моей виллы и вывести на публику? Теперь ты хочешь вернуть меня в Рим? Я-то всегда считал, что из нас лучше всех манипулирует людьми Агриппина, а ты предпочитаешь держаться в стороне. Но, как вижу, ты брала у Пины уроки, а?
– Вилла сослужила тебе неплохую службу. Ты увез туда свою скорбь и воспоминания, так пусть же вилла и остается той усыпальницей, в которую ты превратил ее, а ты возвращайся обратно в мир людей. У тебя есть жена, цель и империя. Я не позволю тебе сойти вслед за Тиберием в свой личный рукотворный Тартар.

– Гай, ты повторяешь ошибки прошлого, – обратилась я к нему, стараясь говорить как можно тверже, и он поднял на меня пустые глаза; я вздохнула и продолжила: – Ты покинул Рим ради уединения – точно так же, как Тиберий. Как скоро ты начнешь смеяться над убийствами и бросать в море рабов за разлитое вино? – Я ожидала, что эти слова будут встречены гневной отповедью, но нет – никакой реакции. – Город ты оставил на двух префектов претория, несмотря на собственное утверждение, что ни одному начальнику охраны доверять нельзя. Гай, как скоро Клемент и Стелла превратятся в Сеяна и Макрона, а? – (И вновь молчание.) – Отвечай!
Он смотрел сквозь меня. Значит, выбора нет: придется использовать оружие, которое наверняка пробьет броню его замкнутости и вызовет реакцию, только вот неизвестно, какой эта реакция будет.

Заглянув в них, я вздрогнула и отвела взгляд.
– Ливилла, уезжай. И ты, Лепид. Я хочу остаться один.
– Похороны прошли хорошо, все было очень достойно, – вместо ответа произнесла я. – Проститься с Друзиллой пришли все, от знати до последнего нищего. И игры тоже получились. Твой любимый колесничий выиграл два заезда. Римляне прославляют твою щедрость, но все-таки обеспокоены тем, что их императора нет с ними. И не забудь, ты еще не отдал последние почести сестре.
– Я не могу поехать в Рим.
– Ты должен, – с нажимом сказала я.
– Нет. Но… но… при тебе найдется писец?
Я нахмурилась озадаченно. В беседу вступил Лепид:
– Гай, писца у меня нет, зато есть аккуратный почерк и табличка за поясом. Что ты желаешь записать?
Несчастного горемыку, которым предстал перед нами мой Калигула, вдруг охватила неистовая горячность, и он принялся тараторить так, что Лепид едва успевал записывать. Император перечислял бесконечные почести, которыми он желал посмертно осыпать Друзиллу. Четверть часа он диктовал указы один за другим, пока на табличке Лепида не осталось места даже по краям. Наконец поток энергии, бивший из брата, иссяк, и он опять стал тем безрадостным, немым созданием, которое мы обнаружили в триклинии.

Вилла, где укрылся Калигула, широко раскинулась меж холмов, но так как построена она была давно, то сильно обветшала. За садами не ухаживали со времен Августа, поскольку его преемник предпочитал море и остров Капри. Первый раз мы увидели дом, когда свернули с главной дороги и стали зигзагами спускаться к маленькому, но красивому озеру Неми. И хотя эта вилла принадлежала нашему разветвленному роду, начиная с великого Юлия Цезаря, брат никогда раньше не приезжал сюда. Мне это место сразу показалось идеальным убежищем для того, кто ищет одиночества. Высокие холмы вокруг водной глади скрывали соседние городки и гасили любые звуки. Сама вилла располагалась на западной оконечности озера; длинная и низкая, она тянулась вдоль самого берега. Помимо виллы, на озере имелось лишь одно строение – большой храм Дианы на противоположном берегу. Вокруг виллы раскинулся заросший сад и парк. Можно было подумать, что эту резиденцию строили специально для человека в глубокой скорби.

Его прощальная речь на похоронах прабабки Ливии была яркой и страстной, но если он с той же искренностью выступит при погребении Друзиллы, то попросту упадет без чувств на глазах у толпы, а это совершенно неприемлемо. В этом и состояла истинная причина его бегства из Рима: он стремился пережить свое горе вдали от чужих глаз. За время нашего пребывания в орлином гнезде Тиберия мы научились прятать чувства, при любых обстоятельствах сохраняя сдержанность и послушание. Для Калигулы в этом смысле ничего не изменилось. Он не допустит, чтобы вспышка беспомощного отчаяния, что случилась с ним у смертного одра Друзиллы, повторилась на виду у всего города.

Сейчас все иначе. Причем – только для меня. Для Калигулы, который был очень близок с Друзиллой с самого детства, настал конец света.
Я молча всхлипывала. Лепид, изливший первую волну слез, отошел от смертного одра жены и крепко обнял меня.
Гай стоял и смотрел.
Стоял и смотрел.
Потом наклонился над столиком у постели, поднял с него тяжелый красный кувшин для воды и выпрямился.
– Будьте вы прокляты, гадкие боги! – прохрипел он и швырнул кувшин через всю комнату; его бросок пришелся прямо в цель – кувшин врезался в маленький алтарь с домашними богами, разметав фигурки духов по полу. – Эскулап, проклинаю тебя! – рявкнул Калигула, схватил со столика чашу и бросил ее в стену, отчего чаша рассыпалась на мелкие осколки. – Юпитер, проклинаю тебя! За это – проклинаю вас всех! – Он покачнулся, огляделся в поисках еще чего-нибудь, что можно было бы сломать, разбить, испортить, но на глаза ему ничего не попалось; на миг он застыл и потом упал на колени рядом с Друзиллой и сжал ее руку, как только что делал Лепид. – Ты не можешь уйти! – воззвал он к сестре. – Я не позволю. Мы ведь не обычные люди! Мы – род Цезарей. Говорят, что после смерти мы становимся богами, так же как Август. И раз я буду богом, тогда пусть остальные боги склонятся предо мною и вернут тебя. Я тебя не отпущу. Не дам монету для лодочника, и тогда Харон не переправит тебя в Аид. И тебе придется вернуться.

– Пожалуй, велю тебя наказать! – заявил император. – Да, так и сделаю. Как я посмотрю, у ваших музыкантов имеются хорошие длинные трубы – тибии. Ты встанешь в комнате с одним из моих преторианцев и тысячу раз повторишь это имя. И каждый раз, как ты ошибешься, преторианец будет бить тебя трубой по уху или по лицу. Когда ты закончишь, то либо научишься правильно произносить «Кинесий», либо вообще не сможешь произнести ни слова своими разбитыми, распухшими, никчемными губами!
Калигула распалялся все больше. Мне была непереносима мысль, что несчастного дурака изобьют до неузнаваемости лишь из-за чьих-то неоправданных ожиданий.
Актер, стеная, повалился на сцену. В зрительном зале было тихо, как в склепе.

Плачу я не часто. Если постоянно живешь в тесном соседстве с невыразимым ужасом, бедами и страхом, слезы становятся слишком дороги, чтобы легко их тратить. Но о Друзилле я плакала. И плакала о Лепиде, который потерял ее на долгие годы, а потом неожиданно вновь обрел лишь для того, чтобы потерять навсегда. Но больше всего я плакала о брате. У Гая Юлия Цезаря, которого все звали Калигулой, сердце состояло из четырех частей. Одна принадлежала ему самому. Вторая принадлежала Риму. Третья – его семье. А четвертую часть он отдал Друзилле, своей изящной певчей птичке, которую любил и берег всю свою жизнь. В тот вечер целая четверть сердца Калигулы пожухла и умерла.

– Молчишь? – наступал на него разгневанный император. – Молчишь? Вот и правильно! Все зрители были бы только рады, если бы весь прошедший час ты молчал. Потому что если они, подобно мне, ожидали насладиться прекрасным ярким слогом Аристофана, то были разочарованы столь же горько, сколь и я. Ибо в мясной лавке твоего представления написанные им слова ты попросту освежевал, разделал и вывесил вялиться. Я еще никогда не видел актера, который бы не смог вложить хотя бы каплю эмоций в слова, будто созданные для передачи чувств! И я бы еще простил тебе такое издевательство над одной из моих любимых комедий, если бы ты выучил хотя бы половину своей роли! – Заканчивал он свою тираду весь красный и трясущийся; объект его злобы тоже потряхивало, но полагаю, что лицо под маской было белым, а не красным. – Повтори! – велел Калигула, но ответом ему был немой ужас. – Тупица, повтори еще раз свою реплику!
Бедный актер едва стоял на ногах. Запинаясь и комкая слова, он выдавил:
– «Жена твоя нам вечно про тебя твердит. Яйцо ли ест иль грушу: „За здоровие Кинтесия!“ – прибавит…»
– Кинесия! – взорвался Калигула. – Вообще-то, он муж твоей подруги! В пьесе его имя встречается не единожды. Все вокруг тебя произносят его правильно, но ты все равно умудряешься исковеркать это имя – каждый раз!

Бросив на него (императора) взгляд, я заметила, что он вполголоса вторит звучащим со сцены словам...
Прикрыв глаза и покачивая головой в такт фразам, я погрузилась в приятный транс, из которого меня вырвало сердитое рычание Калигулы. Потом он забарабанил пальцами по пустому сиденью сбоку от себя – верный знак, что его самообладание на пределе, – и шумно задышал. После развода характер Гая стремительно портился, вспышки гнева случались чаще и длились дольше. Хотелось верить, что со временем он переживет измену Ливии Орестиллы и вновь станет тем великодушным человеком, которого я помнила, а пока решила делать все возможное для сдерживания его вспыльчивого нрава. И вот, с твердым намерением тихо поговорить с ним и успокоить кипевшую в нем ярость, я открыла глаза, но не успела вымолвить ни слова, как он вскочил на ноги и громко выкрикнул, всполошив зрителей:
– Эй, ты, дурень! Его зовут Кинесий!
Представление тут же прервалось. Обескураженные актеры обратили недоумевающие взоры на фигуру, стоящую в центре первого ряда, где располагались места для самых важных зрителей. Калигула наставил подрагивающий от ярости палец на Лисистрату:
– Что ты скажешь в свое оправдание?
От страха несчастный актер не мог произнести ни слова. Я видела, как его маска повернулась в одну сторону, в другую – в поисках поддержки от собратьев по сцене, но те не только не помогли, но и отступили подальше на всякий случай.

– Ты боишься? – вдруг спросил Калигула.
Я не сразу поняла, что он обращается не ко мне, а к Силану.
– Гай, ты знаешь меня.
– Знаю ли? Мне казалось, что знаю. Я считал тебя другом. Как же я ошибался!
Силан расправил плечи:
– Гай, все содеянное мной направлено только на благо империи.
Калигула изогнул бровь:
– Вот как?
– Разве ты сам не видишь, что эту династию разъедает порча? Боги делают все, чтобы убить всех ее потомков. Даже Цезарь не сумел произвести наследника мужского пола, чтобы передать деспотию. Август, объявивший республику своей собственностью, породил одну лишь девочку, а потом стал свидетелем того, как два избранных им преемника умерли еще в молодости. Тиберий, больной, порочный изверг, позволивший другим извергам вроде Сеяна подняться на вершину власти, похоронил единственного сына. Гемелл вряд ли бы дожил до момента занятия трона, ибо кровь Цезаря проклята богами. – Мой брат заметно растерялся от столь нелестной оценки его рода, да и меня, если честно, ошеломили откровения Силана, а на лице сенатора пролегли жесткие складки, он продолжал: – Я отдал тебе дочь. Мое прекрасное дитя. Мою невинную благородную девочку. В надежде, что вы с ней сможете переломить это проклятие. Я видел в тебе шанс. Шанс, что ты навсегда изменишь Рим и снова сделаешь его великим. Но нет. Порок Юлиев живет и в тебе. Как и всей твоей родне, боги не позволят тебе вырастить наследника. И, забирая у тебя ребенка, они лишили меня дочери. Я замигала. Неужели он и вправду считает, что боги из ненависти к нашей семье убили его дочь? Более того, несмотря на кровь Юлиев в наших жилах, мы – дети Германика, всеми любимого и благословенного.

Я нервно сглотнула подступивший к горлу комок. Когда на моих глазах арестовывали мать и брата, на эту площадь пролилась кровь. К Макрону и его чересчур элегантной жене я испытывала неприязнь, но снова стать свидетелем кровопролития не хотела. С намерением возразить я обернулась к брату – и прикусила язык. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы забыть о любых возражениях.
Должно быть, Макрон тоже все понял по лицу Гая.
– Простая жадность, – наконец признался он. – Ничего более. – Поскольку мой брат хранил молчание, Макрон вздохнул. – Мой сын стал бы наследником Гемелла. Кто захочет играть в создателя царей, когда есть шанс стать отцом одного из них? Если тебе будет легче, то я прошу прощения.

– Что мы тут делаем? – спросила я негромко.
– Сейчас увидишь, – ответил Гай.
И действительно – почти в ту же секунду боковая дверь открылась, и перед нами предстали два человека. Одним из них был тесть Калигулы, чему я ничуть не удивилась, второго же не знала, но по форменной тунике и наплечной сумке поняла, что это гонец императорской курьерской службы. С тех пор как эту службу возглавил мой муж, я часто их видела.
– Мой император, – с низким поклоном приветствовал правителя гонец на расстоянии добрых десяти шагов и извлек из сумки футляр со свитком. Словно из ниоткуда рядом с ним возник раб и, взяв футляр, передал его Калигуле.
Силан тоже поклонился. Был он мрачен. Ни тени страха не читалось в его лице, но, насколько я могла судить, он не сомневался в том, что его ожидает. Молча, он терпеливо ждал. Император взломал на футляре печать из темного воска и вытряхнул из него свиток.
– А Гемелл-то, оказывается, был не таким ничтожеством, как я думал, – наконец произнес Гай, вновь сворачивая свиток; я обратила на него недоуменный взгляд, и он пояснил: – Похоже, ему сообщили об аресте раньше, чем за ним пришли мои люди. Они обнаружили в доме его тело. Он покончил с собой, как истинный римлянин. Никогда бы не поверил, что ему достанет смелости на такой поступок.
Я вздрогнула. Несносного подростка, изводившего нас на Капри бесконечными интригами и капризами, я ненавидела всем сердцем, но настаивала, чтобы ему сохранили жизнь, когда мы покинули остров, и возражала против заключения его в Туллиан.

Я тоже кивнула и заключила:
– Хорошо. Теперь тебе нужно отдохнуть, чтобы побыстрее выздороветь. Но… как ты поступишь с Макроном и Силаном?
Брат помрачнел:
– Как быть с Силаном, я еще подумаю. Он мой тесть и друг, и у меня в голове не укладывается, что он участвовал в заговоре. А что касается Макрона… Флакк перебрался в Сирию, а его бывший пост никем не занят, так что сделаю-ка я Макрона префектом Египта. Я заморгала:
– Что?!
Калигула направил на меня жесткий, почти хищный взгляд, и лишь тогда я поняла, как сильно взбешен брат.
– Здесь, в Риме, Макрон окружен людьми, готовыми выполнить любой его приказ. Как только он станет префектом Египта, то окажется в одиночестве. Трудно убить льва, пока тот в своем прайде. Мы отделим его от прайда, а потом начнем на него охоту.

К моему огромному облегчению, во дворце не было ни Макрона с Силаном, ни Гемелла. Префект приказал своим людям никого не впускать к императору, кроме лекарей, и я уже готова была броситься с кулаками на преторианца, который загородил мне проход в спальню брата, но тут раздался тонкий, слабый голос, окликнувший меня по имени.
Голос моего брата…
Несмотря на все приказы Макрона, ни один преторианец не посмел бы ослушаться императора, а когда в дверях появился лекарь-иудей с длинными локонами и объявил, что император желает видеть свою сестру, неприступность охранника куда-то разом подевалась, и он укрылся в темном углу. Именем брата я велела всем преторианцам убираться вон из его покоев – пусть охраняют императора, стоя в атриуме. Они не были настроены спорить, и я как раз провожала их, когда появились запыхавшаяся Друзилла и Лепид.

Врачеватель нахмурился:
– Госпожа, я бы лечил императора совсем по-другому.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда лечи его от отравления. И молчи! Просто посмотрим, станет ли ему лучше.
С этими словами я оставила лекаря и, когда раздраженный Макрон в сопровождении Силана вернулся, уже стояла на улице и разговаривала с мужем. Префект прошел мимо, ворча что-то насчет ипохондриков, которые отрывают его от важных дел. Меня это ничуть не взволновало. Своей цели я достигла. Потом мы вернулись домой. Уже ближе к ночи из дворца прибыл посыльный – лекарь-иудей призывал меня к постели больного императора. Не сумев добиться от посланца никаких подробностей, я набросила на плечи накидку и выскочила в сгущающиеся сумерки. Для защиты взяла с собой привратника. В более существенном эскорте, на мой взгляд, нужды не было, ведь от нашего дома до дворца, охраняемого германцами, всего около двухсот шагов – так близко, что мускулистые телохранители, наверное, видели со своего поста мою входную дверь. Никто не остановил меня на этом коротком пути.

А Друзилла… Друзилла – одна из тех, кто никогда не причинит никому вреда и не станет интриговать в свою пользу. Она – как развернутый свиток, написанный простым языком. Вот почему Друзиллу никто и ни в чем не заподозрит. Я поведала ей то, что сочла возможным, и мы приступили к делу. Сначала Друзилла обратилась к Макрону с сообщением, будто бы Лепида поразила такая же болезнь, что и нашего брата. Будь у меня сомнения относительно того, кто повинен в произошедшем, то они развеялись бы при виде озадаченности на лице префекта: если он отравил Калигулу, то как мог Лепид подхватить то же самое? Как я и рассчитывала, Макрон и Силан решили навестить несчастного и выяснить, что с ним случилось. Лепид должен был изобразить человека, страдающего от расстроенного желудка, и это, с одной стороны, успокоило бы Макрона, а с другой – разозлило. Но что самое важное – префект и Силан на какое-то время будут заняты и не смогут мне помешать. Таков был план, а получилось еще лучше: когда эти двое ушли, Гемелл тоже покинул дворец и отправился привлекать толпу на свою сторону. Как будто он мог для кого-то быть привлекательным.

Сабин нетерпеливо ждал ответа. Сидящие рядом с ним сенаторы согласно закивали головами, и этот настрой быстро распространялся по всей базилике. Мысленно я призывала брата срочно исправить ситуацию.
Наконец Калигула распрямил плечи и выбросил вперед руку:
– Станете ли вы обвинять великого Юпитера в смерти своих близких только потому, что его брат Плутон – хозяин подземного мира? Разумеется, нет. И точно так же вы не станете судить моего предшественника за преступления Сеяна. Не будем забывать, что кровожадного префекта казнили – и таким образом удалили из ваших жизней – по приказу того самого Тиберия, чью память вы хотите проклясть. Этот аргумент моментально переломил настроение публики, и я улыбнулась: до чего же брат умен! Он не стал оправдывать злодеяния Тиберия, но очень ловко использовал имя одиозного префекта, для того чтобы перенаправить ненависть публики. Сеян уже получил по заслугам, и никто не стал бы его защищать.